Вы ломали меня своей нелюбовью,
Как ломают в стакане сухой, тонкий лед.
Я крошилась под вашей тяжелой ладонью,
Превращаясь в того, кто уже не живет.
Я была вам как мебель, как фон для портрета,
Как привычный пейзаж за оконной тюрьмой.
Вы не знали ни глаз моих цвета, ни рассвета,
Что я прятала в сердце холодной зимой.

Вы меня разбирали на части, на звуки,
На удобные фразы, на «да» и на «нет».
Протянуть бы вам слабые, тонкие руки,
Но в ответ — равнодушия серый цемент.
Я была вашим эхом, безмолвной слугою,
Отраженьем в витрине, где свет не горит.
Я пыталась согреться под вашей пургою,
Но внутри — только стылый, холодный гранит.

Вы меня выжигали молчаньем до пепла,
До немой пустоты, до прозрачности вен.
Моя вера в вас гасла, слабела и слепла,
Попадая в безжалостный, замкнутый плен.
Я была вам как книга с нетронутым срезом,
Как забытая песня, как старый блокнот.
Вы скользили по мне равнодушным железом,
Не заметив ни шрамов, ни горьких высот.

А потом я устала. И выдохнув: «Хватит»,
Собрала свой разбитый, хрустальный каркас.
Кто-то должен платить, но никто не заплатит
За ожоги от ваших нелюбящих глаз.
Я ушла босиком по февральскому снегу,
Оставляя ваш дом, ваш уют, вашу тень.
Я бежала к себе, как к родному ковчегу,
В свой собственный, новый, нетронутый день.

И когда я почти разучилась смеяться,
Позабыла, как дышат, как верят, как ждут,
Появился тот, кто не злорадствовал,
А пришёл починить мой хрустальный сосуд.
Он вошёл в мою жизнь, как весна в мои сени,
Снял перчатки и тихо коснулся плеча.
И сказал: «Посмотри, сколько в мире сирени.
Перестань. Не молчи. Не руби сгоряча».

Он принёс мне в ладонях живое свеченье,
Собирал меня заново, клеил, лечил.
И я вдруг поняла, что моё воскрешенье —
Это просто любовь, что он мне подарил.
И теперь я цвету, я смеюсь, я ликую,
Я — не хрупкое эхо, не призрак, не прах.

Я впервые дышу.
Я впервые —
Вживую —
Отражаюсь в его бесконечных глазах.