19.01.2026
На встрече выпускников появилась незнакомая женщина, и лишь присмотревшись, одноклассники с изумлением узнали в ослепительной красавице ту самую отверженную, над которой когда-то смеялись. Никто не мог понять, что привело её сюда
Ресторан «Золотой лев» сиял в октябрьской тьме, словно драгоценный ларец, брошенный посреди промозглого вечера. Его огни, теплые и манящие, дрожали в чёрных лужах, растекшихся по брусчатке, превращая каждое отражение в зыбкую картину из другого, праздного мира. Снаружи хлестал дождь, холодный и бесконечный, заставляя редких прохожих кутаться в пальто и спешить под скудные укрытия. Но внутри царила иная стихия — душная, плотная, сотканная из тяжёлых ароматов дорогих духов, терпкого пара кофе, сладковатого дыхания выдержанного алкоголя и натянутых, отрепетированных улыбок. Пятнадцать лет минуло с того дня, когда для них прозвенел последний школьный звонок. Пятнадцать лет — срок, достаточный, чтобы стереть из памяти сложные химические формулы, даты исторических сражений и правила грамматики, но оказавшийся ничтожно малым для того, чтобы затянулись старые, неглубокие, но вечно ноющие раны.
Под огромной хрустальной люстрой, чьи подвески отбрасывали на стены танцующие радужные зайчики, гремел своим узнаваемым баритоном Виктор Соколов. В стенах школы он был неоспоримым монархом — капитаном футбольной команды, сыном владельца самого крупного в городе завода и главным режиссёром всех унизительных спектаклей, жертвами которых становились те, кто слабее. Время сделало его лишь массивнее, шире в плечах; его костюм, сшитый на заказ в далёкой Италии, стоил целое состояние, а на смуглом запястье поблёскивали тончайшие золотые часы, механизм которых отсчитывал секунды его безупречной, как казалось, жизни. Но взгляд его остался прежним — пронзительным, оценивающим, холодным, как лед на осенних лужах. Рядом, как драгоценное обрамление, сияла Маргарита, его супруга. Первая красавица, законодательница мод и негласных правил, та, что когда-то вершила суд одним лишь взглядом, брезгливой улыбкой, язвительным шёпотом, никогда не пачкая собственных безупречных рук.
— Поднимем же бокалы! — громко провозгласил Виктор, вставая и заставляя стекло звонко встретиться с хрусталём соседей. — За нас! За то, что мы, как и прежде, впереди. Взгляните вокруг: законы жизни неумолимы. Кто был песчинкой, тот ею и остался. А мы… мы лишь укрепили свои позиции.
Он не успел договорить. Тяжёлые, резные дубовые двери ресторана медленно, с тихим скрипом, отворились. Оттуда ворвался поток холодного, влажного воздуха, заставивший пламя свечей на столах трепетно припасть к фитилям, а дам невольно поправить пряди у висков. Все головы, будто по команде невидимого дирижёра, повернулись к источнику сквозняка.
На пороге стояла женщина.
Она была облачена в платье цвета глубокой ночи — тёмно-синее, почти чёрное, расшитое мельчайшими серебряными нитями, которые мерцали при каждом движении, словно звёзды на небосводе. Ткань мягко облегала её стройный стан, подчёркивая безупречные линии. Длинный, дерзкий разрез открывал взгляду идеальную линию ног, обутых в туфли на опасной, тонкой шпильке. На плечи было накинуто пальто из невесомого кашемира оттенка пепла, которое она небрежно, одним движением, передала подскочившему официанту, даже не удостоив его взглядом. Её волосы, цвета спелого каштана с медными отсветами, были убраны в изящную, но нестрогую укладку, открывающую тонкую шею и серьги с холодными бриллиантами. Лицо казалось высеченным из мрамора умелым скульптором — высокие скулы, прямой, изящный нос, и глаза… огромные, серо-стальные, с искрой стали внутри. В них читалась глубина и спокойная, леденящая сила.
Тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Мужчины забыли о бокалах в руках, женщины инстинктивно выпрямили спины, чувствуя внезапный, острый укол беспокойства.
— Простите, вы, наверное, ошиблись залом? — робко, почти шёпотом, произнесла организатор встречи, Елена, всё та же скромная, суетливая девочка, всегда находившаяся на периферии внимания «золотой» молодёжи.
Незнакомка сделала лёгкий, неспешный шаг вперёд. Стук её каблуков по паркету отдавался чёткими, размеренными ударами, словно отсчитывающими последние мгновения старой, привычной жизни. Она остановилась в двух шагах от стола, где восседали Виктор и Маргарита.
— Неужели я опоздала на начало? — её голос был низким, бархатным, с едва уловимой хрипотцей, от которой по спине у некоторых пробежал лёгкий, непроизвольный трепет. — Или же выпускники 11-го «Б» настолько изменились, что перестали узнавать лица из своего прошлого?
Маргарита Соколова прищурила свои прекрасно подведённые глаза. Безупречный макияж на миг исказился тенью непроизвольного напряжения. — Мы не припоминаем… — начала она высокомерно, но голос внезапно замер у неё в горле.
Она всматривалась в эти стальные, бездонные глаза и с ужасом ловила в них что-то неуловимо знакомое. Ту же форму, тот же разрез, но теперь это была не робкая глубина, а бездонный океан. Ту же линию сомкнутых губ, но теперь это были не дрожащие от слёз губы, а уверенная, совершенная складка.
— Не может быть… — прошептала за её спиной Елена, и шёпот её прозвучал как выстрел в тишине. — Элеонора? Элеонора Каштанова? Та самая «Каштанка»?
По залу пронёсся сдержанный гул, смесь изумления и неловкости. Элеонора Каштанова. Тихоня в потёртых джинсах и простых свитерах, чьи учебники Виктор регулярно отправлял в мусорное ведро, а над чьей наивной, преданной влюблённостью Маргарита издевалась с особым, изысканным цинизмом. Элеонора, чья мать мыла полы в их же школе, и чей личный шкафчик всегда был расписан обидными словами и рисунками. Элеонора, бесследно исчезнувшая спустя день после выпускного, на который она так и не явилась, потому что её скромное платье — единственное нарядное платье в жизни — было залито липким, дешёвым вином прямо у порога школьного спортзала.
Уголки губ Элеоноры дрогнули, сложившись в подобие улыбки. В ней не было ни капли тепла. — Здравствуй, Виктор. Приветствую, Маргарита. Рада видеть, что годы оказались к вам благосклонны. Вы всё так же обожаете быть в центре всеобщего внимания и… наслаждаться его лучами.
Виктор, оправившись от первоначального оцепенения, медленно поднялся. В его глазах вспыхнул знакомый азарт — азарт охотника, почуявшего неожиданную, а потому ещё более вожделенную добычу. — Элеонора? Ну надо же! Вот это да! Вот это я понимаю — преображение. Проходи, присоединяйся к нашему столу! Официант, самое лучшее кресло и бутылку «Кристалла»! Немедленно!
— Благодарю, Виктор, но не стоит, — она грациозно, как кошка, опустилась на спинку ближайшего стула, оказавшись по диагонали от Маргариты. — Я ненадолго. Завтра у меня важные переговоры в другом городе, а сюда я заглянула… по определённому делу.
— По делу? — Маргарита фальшиво рассмеялась, крепче сжимая в пальцах тонкую ножку бокала. — Неужто спустя полтора десятка лет решила восстановить справедливость? Или пришла высказать нам благодарность за ту прекрасную школу жизни, которую мы тебе устроили?
Элеонора повернула голову и посмотрела на неё прямо. Маргарита почувствовала, как по коже пробежали ледяные мурашки. Это был не взгляд затравленного зверька. Это был взгляд учёного, который долго наблюдал за подопытными в лаборатории и наконец решил начать эксперимент. — Знаешь, Маргарита, в чём-то ты права. Вы действительно стали для меня прекрасными, хотя и безжалостными, учителями. Вы научили меня терпению. Умению выжидать свой час. И, что важнее всего, — доскональному вниманию к мелочам. Например, мне известно, что твоя фамильная мебельная фабрика «Империал» балансирует на грани полного краха. А твой супруг, — её взгляд скользнул по побелевшему лицу Виктора, — вынужден был заложить вашу виллу на озере, чтобы покрыть долги в одном подпольном игорном клубе всего месяц назад.
Тишина уплотнилась, стала почти осязаемой, как густой туман. Виктор замер, его рука, тянувшаяся к хрустальной графине, повисла в воздухе. Маргарита медленно, будто в замедленной съёмке, повернула голову к мужу. Её глаза, широко распахнутые, выражали смесь неверия, ярости и животного страха.
— Как… откуда тебе это известно? — выдавил он, и голос его звучал хрипло, словно пересох.
Элеонора неторопливо открыла миниатюрную сумочку из крокодиловой кожи и извлекла оттуда визитную карточку. Плотный, глянцевый картон, сдержанное тиснение серебряной фольгой. Она положила карточку на скатерть и лёгким движением пальцев подтолкнула её в сторону Виктора. — Я представляю интересы инвестиционного фонда «Полярная звезда». Мы приобрели ваши долговые обязательства у основного кредитора четыре дня назад. На текущий момент именно я являюсь вашим ключевым заёмщиком. И я здесь для того, чтобы сообщить: срок отсрочки истёк.
Она поднялась, поправляя складки своего пальто. Весь класс смотрел на неё, заворожённый и парализованный. Женщина, которую они когда-то считали никем, теперь держала в своих ухоженных, изящных руках нити их благополучия.
— Но это, пожалуй, лишь первая нота нашего сегодняшнего разговора, — добавила она, не отрывая взгляда от побелевшего лица Маргариты. — Вспомни, Маргарита, то самое дешёвое вино на моём выпускном платье. Оно стоило сущие гроши, но оставило пятно, которое так и не отстиралось. Теперь пришла моя очередь оставлять следы. Следы, которые не сотрутся никогда.
Элеонора развернулась и направилась к выходу. Она знала — никто не найдёт в себе сил остановить её или произнести хоть слово. Счёт был предъявлен, и первая, самая важная фигура на шахматной доске оказалась под ударом.
После её ухода в зале повисла гнетущая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и сдавленным дыханием. Виктор сидел, уставившись на серебряную визитку, будто это был его собственный некролог. Пальцы его слегка дрожали. Маргарита, чьё лицо из фарфорового превратилось в землисто-серое, резко схватила мужа за предплечье.
— Виктор, что всё это значит? О каких долгах идёт речь? Какое казино? — её голос, сорвавшись на высокую, визгливую ноту, привлёк взгляды тех, кто пытался делать вид, что поглощён беседой или содержимым тарелки.
— Замолчи! — прошипел он, сминая карточку в кулаке. — Это… чушь какая-то! Каштанова просто фантазирует. Откуда у этой серой мышки такие возможности? Она, наверняка, просто приманка для какого-нибудь олигарха, решила блеснуть перед старыми знакомыми!
Но где-то в глубине, в самом тёмном уголке сознания, он понимал: «Полярная звезда» — не миф. Его финансовый советник месяц назад бормотал что-то о покупке их долгов агрессивной столичной структурой. И мысль о том, что за этим стоит та самая девчонка, которую он когда-то заставлял мыть свою машину, была невыносима.
Тем временем Элеонора устроилась на мягком кожаном сиденье своего автомобиля. Она смотрела в тонированное окно на струи дождя, превращающие город в размытую акварель. Её лицо было каменной маской, но внутри всё бушевало. Пятнадцать долгих лет. Пятнадцать лет она выстраивала этот момент, кирпичик за кирпичиком. Каждый подписанный контракт, каждая ночь без сна над финансовыми отчётами, каждая процедура, убравшая следы прошлого, — всё это было ступеньками к сегодняшнему дню. К дню, когда она увидит страх в глазах тех, кто считал себя властителями её судьбы.
— Элеонора Александровна, в отель? — спросил водитель, Артем.
— Нет. Проедем через старый район. Мимо гимназии.
Машина бесшумно тронулась с места. Элеонора прикрыла веки. Перед её внутренним взором пронеслась картина: она, семнадцатилетняя, бежит по этим самым переулкам, давясь слезами, а в ушах — смех Маргариты и грубые шутки Виктора. Тогда, в тот самый миг, она поклялась, что слёзы — это в прошлом. И она сдержала клятву. Не плакала, когда в столичной больнице угасала её мать. Не плакала, когда ради оплаты учёбы приходилось мыть посуду в ресторанах и разносить почту.
Когда, спустя час, атмосфера в ресторане так и не разрядилась, праздник окончательно превратился в неловкое, тягостное бдение. Виктор мрачно поглощал коньяк, игнорируя истеричные вопросы жены.
И тут к их столу приблизился Илья — в прошлом «ботаник», а ныне — скромный юрист городской прокуратуры. Его лицо выражало тревогу.
— Виктор, я по своим каналам кое-что проверил… «Полярная звезда» — это гигант. И Каштанова там не рядовой сотрудник. Она — генеральный директор и основной бенефициар. Она выкупила не только твои долги. Маргарита, она также приобрела контрольный пакет акций вашего торгового комплекса «Ярмарка». И… — он запнулся.
— Что «и»?! — выкрикнула Маргарита.
— И земельный надел, на котором стоит дом твоих родителей. Там была какая-то незакрытая история с договором аренды ещё с советских времён… Короче, она имеет полное право инициировать выселение в судебном порядке.
Маргарита ахнула и бессильно опустилась на стул. Это был удар не по кошельку, а по самому основанию её мира, по её корням.
— За что? — прошептала она, глядя в пространство. — Ну, была школа… Дети всегда бывают жестоки. Мы просто… жили, как умели.
— Для вас это была просто жизнь, — тихо, но чётко прозвучал голос Елены, неожиданно обретшей смелость. — А для Элеоноры ваша «жизнь» едва не обернулась трагедией. Помните, как вы заперли её в подсобке возле котельной накануне вступительных экзаменов? У неё случился сильнейший приступ астмы, она пролежала в больнице месяц и пропустила все сроки подачи документов.
Виктор злобно сверкнул глазами в сторону Елены. — А ты-то здесь при чём? Ты тоже была там. Мы все были в курсе происходящего.
— Именно, — раздался спокойный голос от входа.
Элеонора вернулась. Она не уехала. Она дала им время осознать глубину падения. Теперь на ней не было пальто, и в свете люстры бриллианты в её ушах вспыхивали ледяными звёздами.
— Мы все были там, — повторила она, медленно приближаясь к столу. — И никто не остановил этот безумный карнавал. Даже ты, Илья, хотя я решала за тебя все задачи по геометрии. Даже ты, Елена, хотя я делилась с тобой своими книгами, когда твои родители не могли их купить.
Она подошла вплотную к Маргарите и наклонилась так, чтобы её слова услышали только она и Виктор, но напряжённая тишина донесла их до каждого.
— Ты спрашиваешь «за что»? Отвечу. Не за испорченное платье. Не за ночь в подвале. Я пришла за твоим высокомерием, Маргарита. Ты так обожала смотреть на мир свысока. Завтра, ровно в десять, в зале заседаний администрации начнётся аукцион. Ваше имущество будет распродано. И попробуй угадать, кто будет единственным участником торгов?
— Ты ненормальная, — хрипло произнёс Виктор. — Мы найдём управу. Это чистый рейдерский захват!
— Это рыночные отношения, Виктор. Чистые, прозрачные и без эмоций. Такие же холодные, как поступок твоего отца, когда он выселил мою мать из нашей комнаты за долги, хотя она проработала на его заводе тридцать лет и потеряла там здоровье.
Виктор замер. Смутное воспоминание, давно вытесненное, всплыло на поверхность. Мелкий инцидент, не стоящий его внимания тогда, стал для Элеоноры, как он теперь понимал, точкой невозврата.
— У вас есть ночь, — Элеонора выпрямилась и обвела взглядом притихший зал. — Одна ночь, чтобы заглянуть в прошлое. Завтра я развею пепел вашего благополучия по ветру. Но я дам вам шанс. Один-единственный.
Она сделала театральную паузу, наслаждаясь их безмолвным ужасом.
— Виктор, если ты прямо сейчас, при всех, расскажешь Маргарите, куда на самом деле делись средства из вашего семейного траста два года назад… возможно, я пересмотрю условия по вилле.
Маргарита медленно, будто скованная невидимыми цепями, повернулась к мужу. В её глазах застыл немой, но красноречивый вопрос. Виктор побледнел ещё больше. Его тайна была столь грязна, что признание означало крах не только финансовый, но и полное крушение мифа о нём как об образцовом семьянине.
— У тебя есть ровно пять минут, Виктор, — Элеонора бросила взгляд на изящный хронометр на запястье. — Время пошло.
Замёрзшие секунды тикали в гробовой тишине. Виктор чувствовал, как пот стекает по спине, а галстук душит его. Он смотрел то на жену, чьё лицо застыло в маске ожидания, то на Элеонору — прекрасную и неумолимую, как древняя Немезида.
— Ну же, Виктор, — её голос прозвучал мягко, почти ласково. — Поделись своей мудростью. Или тебе нужна помощь?
Маргарита впилась пальцами в рукав его пиджака. — О чём она, Виктор? Траст был нерушим! Это будущее наших детей!
— Я… вложил их в один перспективный проект, — пробормотал он, глядя в стол. — Неправда, — отрезала Элеонора. — Ты проиграл их в приватном покер-клубе в Монако. Но это лишь часть. Остальное ушло на пентхаус в центре столицы. Для твоей «помощницы по культурным программам», если я не ошибаюсь? Алисы? Она, кажется, младше Маргариты на добрых пятнадцать лет?
Маргарита вскрикнула, отшатнувшись. Бокал в её руке опрокинулся, и алое вино растеклось по белой скатерти — точь-в-точь как когда-то по простенькому платью Элеоноры. Символичность жеста повисла в воздухе, заставив многих содрогнуться.
— Ты… ты чудовище! — прошипела она, и в её голосе плескались слёзы и ярость. — Ты всё это время лгал! Ты разыгрывал из себя идеального мужа, пока я… пока я выстраивала наш образ, нашу репутацию!
— Твоя репутация стоила целое состояние! — внезапно взорвался Виктор, вскакивая. — Твои бесконечные наряды, твои спа-туры, твои инъекции! Ты хотела быть королевой, и я обеспечивал тебе трон! Да, я сорвался! Да, я искал того, кто не будет считать каждую копейку и пилить меня за каждый промах!
Элеонора наблюдала за этой неприглядной сценой с холодным, почти научным интересом. Ни тени жалости. Только пустота, которую они когда-то в неё поселили.
— Достаточно, — её спокойный голос прорезал крики. — Ваши семейные разборки не входят в сферу моих интересов. Виктор, ты не воспользовался шансом. Ты не признался — я вынула признание сама. Аукцион состоится.
Она обратилась к остальным, сидевшим, затаив дыхание. — Вы все полагали, что прошлое похоронено. Что можно растоптать чужую душу, а после забыть и жить дальше, наслаждаясь вином и собственным отражением. Но за всё приходит расплата. И сегодня — её день.
Она подошла к Илье. — Илья, ты помнишь тот дипломный проект в академии, который я писала за тебя, когда ты увлёкся азартными играми? Ты клялся, что когда-нибудь отдашь долг.
Илья опустил голову, его лицо исказила гримаса стыда. — Элеонора… у меня дети. Кредиты.
— Именно поэтому завтра ты передашь мне архивные документы по земле под городским садом. Те самые, что твой начальник так старательно прячет. Если откажешься — твоя адвокатская лицензия и отчёты о некоторых твоих «консультациях» окажутся на столе у следователя к полудню.
Затем её взгляд упал на Елену. — А ты, Елена… Ты всегда была такой тихой. Таковой доброй. Но именно ты сделала тот снимок в душевой, который потом облетел всю школу. Ты думала, я никогда не узнаю?
Елена закрыла лицо ладонями, и из-под них вырвалось рыдание.
— Хватит! — крикнула Маргарита, поднимаясь. — Ты пришла, чтобы самоутвердиться? Показать, как высоко взлетела? Да, ты богата. Несомненно, красива. Но внутри ты всё та же жалкая «Каштанка», если тебе потребовалось полжизни и миллионы, чтобы просто прийти и устроить сцену! Ты пуста, Элеонора!
Элеонора приблизилась к Маргарите вплотную. Благодаря осанке и каблукам, она смотрела на неё сверху вниз. — Ты заблуждаешься, Маргарита. Я пришла не для сцены. Я пришла, чтобы забрать то, что для вас важнее всего. Твой муж потеряет влияние. Ты потеряешь крышу над головой. Илья потеряет карьеру. А ты… ты потеряешь корону. Ты больше не первая дама города. Ты — просто жена обанкротившегося лжеца, без дома и без будущего.
Элеонора взяла со стола чистый бокал, налила в него немного воды и сделала маленький глоток. — Завтра, в десять. Не опоздайте на похороны той жизни, которую вы для себя придумали.
Она направилась к выходу. Её уход снова сопровождался гнетущей тишиной, в которой слышались только всхлипывания Елены и тяжёлое, прерывистое дыхание Виктора.
На крыльце ресторана Элеонора глубоко вдохнула влажный, очищенный дождём воздух. Непогода стихла, оставив после себя только свежесть. Возле машины её ждал Артём.
— Всё прошло согласно расчётам, Элеонора Александровна? — спросил он, придерживая дверцу.
Элеонора на миг замерла. Перед глазами встал образ: худенькая девочка в простой одежде стоит у окна своей комнаты в общежитии и смотрит, как внизу её одноклассники грузят в машины чемоданы, отправляясь праздновать выпускной без неё.
— Нет, Артём, — тихо ответила она. — Совсем не так.
— Что-то пошло не по плану? — Оказалось, что вкус триумфа горьковат. Я думала, что, увидев их унижение, почувствую лёгкость. Но чувствую себя так, будто всё ещё заперта в той тёмной подсобке.
Она села в машину и закрыла глаза. В сумочке прозвучала лёгкая вибрация. Сообщение с неизвестного номера: «Я знаю, что ты здесь. И я в курсе насчёт документов по заводу. Это не справедливость, Элеонора. Это преступление. Нам нужно встретиться, пока твой отель не посетили гости в погонах. Р.»
Элеонора вздрогнула. Р. Ростислав. Единственный, кто в те годы пытался за неё заступиться, пока его семья не переехала в другой город. Её первая, неумелая и такая искренняя любовь. Тот, чьи письма она оставляла без ответа, решив, что её путь — путь одиночки.
— Артём, подожди. Не в отель. — Куда тогда? — На Набережную. К старому маяку.
Она поняла: вечер возмездия внезапно перерос в нечто иное, куда более сложное. В игру вступила другая сторона, и игрок этот знал её старые раны лучше, чем кто-либо.
Набережная у старого, неработающего маяка встретила её порывистым ветром с реки и запахом водорослей. Фонари здесь горели тускло, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Это было их место когда-то — уголок, где она могла не быть «Каштанкой», а он — «белой вороной» из слишком правильной семьи.
На краю бетонного парапета, спиной к ней, стоял высокий мужчина в тёмном плаще. Он не обернулся на звук шагов, но Элеонора узнала его с первого взгляда. Ростислав. Тот, кто уехал, пообещав вернуться. И тот, кому она не позволила себя найти.
— Ты пришёл арестовать меня? — спросила она, останавливаясь в нескольких шагах.
Он медленно повернулся. Время оставило на его лице следы — морщинки у глаз, более жёсткие линии, но взгляд остался прежним: умным, тёплым и проницательным.
— Ты всё так же любишь эффектные появления, Эля, — он грустно улыбнулся. — Я работаю в департаменте финансовых расследований. И да, твой фонд «Полярная звезда» давно в поле нашего зрения. Но я пришёл не как следователь. А как парень, который когда-то делил с тобой на этом месте бутерброды и стихи.
— Тогда ты должен понимать: я не нарушила законов, — Элеонора скрестила руки. — Всё, что я сделала, — это бизнес. Жёсткий, но в рамках правового поля.
— В рамках до тех пор, пока ты не начала шантажировать Илью документами на парк, — мягко перебил он. — Я видел следы, Эля. Ты так увлеклась ролью судьи, что забыла — те, кого ты топишь, в агонии могут утащить тебя на дно.
Она подошла к самому краю, глядя на тёмную, беспокойную воду. — Они заслужили это, Ростик. Ты не видел, что было после твоего отъезда. Ты не видел, как Маргарита испортила мою курсовую работу в последний момент. Ты не слышал, как смеялся весь класс, когда у меня от голода закружилась голова на линейке. Они отняли у меня веру в людей. Я просто возвращаю долг. С процентами.
— И что дальше? — Ростислав сделал шаг ближе. — Завтра ты купишь их дом. Оставишь стариков на улице. Добьёшь Виктора. И что? Проснёшься в своей роскошной квартире, посмотришь в зеркало и… увидишь их. Станешь такою же, какими они были в семнадцать — безжалостной, надменной и бесконечно одинокой.
— Я уже стала, — её шёпот был едва слышен над шумом воды. — Я строила эту крепость камень за камнем. Если я её разрушу, от меня ничего не останется.
Он помолчал, дав словам улечься. — Ты ошибаешься. Под этими камнями всё ещё живёт девушка, которая знала наизусть Блока и мечтала строить библиотеки, а не рушить чужие жизни. Остановись, Эля. Не ради них — они того не стоят. Ради себя. Если ты сделаешь этот последний шаг завтра, ты перейдёшь черту, после которой я не смогу тебя удержать. И дело не в уголовном кодексе. Дело в том, что останется у тебя внутри.
Он протянул маленькую флешку. — Здесь — доказательства по делу Виктора. Настоящие. Его схемы с подложными контрактами и отмыванием денег. Этого хватит, чтобы он надолго отправился туда, куда заслуживает, без твоего личного участия и шантажа. Передай это официально. Пусть работает закон, а не твоя боль.
Элеонора взяла холодный металл. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, и сквозь годы к ней вернулось воспоминание о первом, неловком и таком трепетном прикосновении здесь же.
— Зачем ты это делаешь? После всех этих лет молчания?
— Потому что я так и не встретил никого, кто читал бы Блока с таким же пониманием, как ты, — в его голосе прозвучала тихая нежность. — Уезжай, Эля. Оставь этот город его теням. Они уже наказаны — они обречены жить в аду собственной лжи и страха. Не становись частью этого ада.
На следующее утро ровно в десять у здания мэрии собралась небольшая, но напряжённая группа людей. Виктор курил, стоя в стороне. Маргарита, скрывая опухшие глаза за тёмными очками, нервно теребила перчатки. Илья и Елена стояли поодаль, ожидая неизбежного.
Все ждали появления длинного чёрного автомобиля и той, что была одета в цвет ночи.
Но часы пробили десять, затем четверть одиннадцатого. Элеонора не приехала.
Вместо неё к подъезду подъехал служебный внедорожник и машины с опознавательными знаками следственного комитета. Из них вышли люди в форме. Они направились прямиком к Виктору.
— Виктор Сергеевич Соколов? Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями о мошенничестве и легализации средств.
Сигарета выпала из его пальцев. Маргарита вскрикнула, но к ней уже шла женщина-офицер с папкой — вероятно, по вопросам сокрытия имущества.
Илья, увидев среди прибывших Ростислава, попытался затеряться в толпе зевак, но тот лишь спокойно встретился с ним взглядом и едва заметно покачал головой. Никакого шантажа с документами не последовало.
В это же время в зале ожидания бизнес-зала аэропорта Элеонора смотрела в огромное окно на готовящийся к взлёту лайнер. На ней был элегантный, но простой костюм песочного цвета, волосы убраны в низкий пучок. Она выглядела умиротворённой и… невесомой.
В её сумке лежала копия дарственной, отправленной курьером Елене. Элеонора выкупила ту самую старую квартиру в районе, где они жили с матерью, и оформила её на Елену. К документу была приложена записка: «Продай и начни новую жизнь. Прости себя за то, что тогда не нашла слов».
Телефон вибрировал. Сообщение от Ростислава: «Она улетела?»
Элеонора улыбнулась, и в уголках её глаз впервые за многие годы появились лучики, не связанные с холодной насмешкой. Она набрала ответ: «Она только что проснулась. Спасибо. За бутерброды и за стихи».
Она выключила телефон и достала из внешнего кармана сумки потрёпанный, зачитанный томик стихотворений. Самолет плавно оторвался от земли, набирая высоту. Маленький город с его распрями, обидками и мишурным блеском стремительно уменьшался, превращаясь в лоскутное одеяло из крыш и улиц, а затем и вовсе растворился в утренней дымке и бескрайних зелёных массивах лесов.
Элеонора закрыла глаза. Месть не принесла ожидаемого освобождения, но отказ от её завершающего акта подарил нечто иное — безмолвный, чистый покой. Впервые за полтора десятилетия в её душе не звучали эхо насмешек и гул собственной ненависти. Там теперь пела тишина, лёгкая, как облако за иллюминатором, и робко, но уверенно прорастало предчувствие иного пути — пути, где можно было просто жить, не доказывая ничего никому, кроме самой себя.
Элеонора Каштанова больше не была изгоем. Но она перестала быть и грозной мстительницей. Она наконец-то стала просто собой — женщиной с лёгким сердцем и открытой, как бескрайнее небо за окном самолёта, душой. А впереди, в лучах восходящего солнца, сияла новая, настоящая жизнь, которую она только теперь училась принимать, как дар.