В час, когда даже самые стойкие звёзды наконец решают погаснуть, тьма надевает платье из лилового бархата и медленно кружится в пустом танцевальном зале Вселенной.

Тишина в эту ночь — не отсутствие, а драгоценнейшая субстанция: жидкое серебро, настоянное на лепестках забытых клятв, на вздохе первого человека, увидевшего море, на эхе того «прости», которое так и осталось висеть между двумя губами, не успевшими соприкоснуться.

Она льётся в приоткрытые раковины снов, окутывает старые уличные фонари, которым уже давно некого провожать домой, и нежно, почти преступно ласково кладёт ладонь тебе на висок — туда, где ещё прячется маленький упрямый ребёнок, не желающий учиться бояться темноты.

Этот ребёнок знает тайну: в самом сердце безмолвия спит сад. Не просто сад — хрустальная роща, где каждое дерево — это невысказанное «я всё ещё люблю тебя», а каждый опадающий лепесток — последнее «останься», которое так и не решилось стать словом.

Иногда — реже, чем раз в тысячу жизней, — один такой лепесток всё-таки срывается. И пока он падает во тьму, в нём успевает отразиться чья-то отдельная вечность: запах мокрого после дождя тополя, тёплый воск первой свечи на именинном торте, Дрожащая нота скрипки в заброшенном доме детства, вкус соли — то ли морской, то ли солёных слёз, а может, и той, и другой одновременно. Падающий лепесток не шумит. Он поёт. Не звуком — цветом.

Сначала — кричащим ультрамарином рассвета, потом — расплавленным золотом предзакатного часа, затем — тем самым невозможным оттенком, который существует только на границе между последним сапфиром ночи и первым вздохом нового дня.

Пока лепесток летит, время останавливается. Пока он летит, ты ещё можешь переписать последнюю строчку своей судьбы тем самым старым пером, которое давно высохло, но всё ещё помнит вкус света.

Когда лепесток наконец касается земли (а точнее, чёрного зеркала озера, в котором спит отражение Бога), тишина вздрагивает. Не от боли. От воспоминания о том, что она тоже когда-то умела петь. И на одно неуловимое мгновение становится видна тончайшая серебряная нить, соединяющая всё, что уже было, со всем, что ещё только предстоит стать.

Это и есть та самая точка, в которой заканчивается и одновременно начинается чудо. Или — что гораздо вероятнее — оба этих события вечно происходят одновременно внутри одного-единственного трепетного вдоха. Над снежной бездной, где звёзды горят, как слёзы, встаёт Мурманская ночь — ледяная, как яд. В ней запах гардений, истлевших в шкатулке из снов, и тонкая дрожь хрусталиков в жилах часов.

Ты — призрак в крылатке, ты — дым от сигары в саду, ты — тень, что скользит по паркету, не оставляя следов. В твоих глазах — Пушкин, в твоих губах — Блок и туман, в твоём дыхании — последняя в мире мазурка и рван.

Сквозь ватное небо, где остыл лунный осколок, летит экипаж, словно потерянный ангел без крыльев. И кони, храпящие паром, несутся во тьму, туда, где уже никого не поймут. О, вечная мука — любить, не имея права, как роза, что гибнет от первого зимнего лая.

Как лира, что плачет в руках слепого певца, как сердце, что бьётся в груди мертвеца. Пусть кружатся снежинки — холодные мухи, пусть в камине умирают последние звуки.

Мы — тени на стенах, мы — эхо былых оркестров, мы — стон о любви, которая осталась без всех королевств. И если когда-нибудь в рассветной тоске ты вспомнишь мой профиль на стекле, растаявший в белой реке, не плачь. Это просто ещё один стих Серебра рассыпался в прах, как пепел утра на зеркале.