В полумраке детской время течёт медленно… Она замирает на пороге, боясь спугнуть его сон. Ей нужно уйти. Всего на час. На одно маленькое вращение стрелки, которую даже не слышно. «Как сделать так, чтобы он не заметил?» Бесшумное движение. Затаённое дыхание. И вот она уже у двери — только бы замок не скрипнул. Она верит, что так — бережнее…
Есть мамы, которые думают, что если нужно уйти, то лучше сделать это украдкой, пока ребенок смотрит в другую сторону или спит. Не объясняя. Не прощаясь. Просто исчезнуть, а потом появиться, как ни в чём не бывало. Они путают боль расставания с ошибкой, не понимая, что каждый «тихий уход» — это маленькое предательство, завёрнутое в благие намерения. Действие, которое убивает внутри маленького человека крошечную частицу его способности когда-нибудь сказать кому-то: «Я тебе верю».
Он просыпается в мире, где ее нет. В пустоте, оставшейся на месте её запаха, её тепла, её звука. Это дыра в реальности. Это крах корабля доверия. Там, где должно было быть машинное отделение стабильности, компас защищённости и штурвал уверенности зияет черная дыра, которая будет всю жизнь наполняться невыносимой тревогой и ожиданием нового исчезновения… И когда она возвращается — лёгкая, с пакетом, с улыбкой «я же здесь, глупенький», он перестаёт плакать. Но и перестаёт верить. Внутри него поселяется странное существо, которое зовётся «а вдруг». А вдруг она не вернётся? А вдруг любовь — это фокус? А вдруг мир — это западня?
А ведь всё могло быть иначе.
Если бы она присела на край кровати, погладила его проснувшуюся ладонь и сказала: «Я ухожу, но возвращаюсь. Всегда. Смотри на солнце: когда оно доползёт до того дерева — я уже здесь. И вот твой мишка, он будет с тобой меня ждать». Он бы заплакал. Но в этих слезах не было бы ужаса перед бездной. В них была бы работа горя — святая, живая, очищающая. А потом пришла бы усталость. А потом — облегчение. И когда дверь щёлкнула бы за ней, он бы знал: мир не рухнул. Просто мама перешла в другую комнату большого дома, который называется «доверие».
Ему два года. Но травма брошенности не смотрит в свидетельство о рождении. Она вползает в душу, как дым, — сначала незаметно, а потом заполняет все углы. Эта травма не вербализуется, она соматизируется; она запечатлевается на клеточном уровне, формируя глубинную, бессознательную убеждённость в том, что близость всегда несёт угрозу внезапного, необъяснимого исчезновения и абсолютного одиночества. Даже когда мама рядом, он до конца не расслабляется. Потому что рядом — понятие зыбкое…
Она вернётся через час. Поцелует в макушку. Скажет: «Ну что ты, глупенький, я же здесь». Но он уже не совсем здесь. Часть его осталась там, где она исчезла без предупреждения. И он никогда не станет прежним.
Не делайте так…
Семейный психолог
© Ольга Караванова 955
Очень нужная статья.
Я и в более старшем возрасте оплакивала маму, когда она задерживалась. Говорила, что придет через несколько минут, а исчезала на часы, заболтавшись с кем-то на улице. А я была уверена, что она попала под машину или другое что-то. И к её возвращению я уже переживала гамму всех чувств потери.
И теперь это осталось. Страх. Когда кто-то задерживается. И никак не избавиться, хоть и понимаю, что это ложная тревога. Но вот закрепилось.