Когда больно телу — мы плачем. Когда больно душе младенца — он перестаёт расти…
Представьте, что вы живёте на свете всего полгода. У вас нет памяти, нет слов и вы ещё не знаете, что вы — это вы. Всё, что у вас есть — это мама, которая вас держит, кормит, греет, улыбается. Вы знаете только её. Она — ваше солнце, ваша жизнь и ваш электрический кабель, соединяющий с миром.
А теперь представьте, что этот кабель обрубают. Не на час, а на долгие недели, что для младенца равно навсегда. Что произойдет? Внутреннее солнце погаснет. Не сразу. Сначала ребёнок будет плакать, звать, протестовать. Это первая стадия. На второй стадии наступит отчаяние, и ребенок затихнет. Не потому, что успокоился, а потому что понял: звать бесполезно. Он будет лежать в кроватке, иногда тихо плакать, иногда сосать палец без всякого удовольствия… А потом наступит третья стадия — отключение.
Психиатры называют это состояние «анаклитической депрессией» (от греческого anaklinein — «опираться на»). Она формируется в возрасте между шестью и восемнадцатью месяцами, когда у ребёнка нет еще внутреннего мира, нет душевного «склада» для переживаний. Он пока еще не может сказать себе: «Мама ушла, но она вернется. А я просто подожду и помечтаю о ней». Крошечное младенческое «Я» еще слишком слабо, чтобы выдержать пустоту или превратить свой страх в мысль… И младенец еще не может начать горевать по-настоящему. Потому что для горя нужно «Я», которое помнит…а оно ещё не сложилось…
Рене Шпиц, психоаналитик, впервые описавший анаклитическую депрессию, наблюдал за младенцами в сиротских приютах во время Второй Мировой войны. Там детей кормили, мыли и меняли им пеленки, но не улыбались им лично, не баюкали их и не смотрели в глаза. К чему это приводило? К тому, что их внутренний моторчик, который зовет ползти к игрушке, тянуться к ложке, гулить в ответ на мамино «ку-ку» глох. Ребенок замолкал и больше не улыбался. Не тянулся к игрушке. Не поворачивал голову на звук… Младенцы в сиротских домах были сыты, чисты, ухожены …и совершенно пусты. Холодные, безмолвные, живые младенцы, которым больше не интересно было жить. Они лежали с открытыми глазами и смотрели сквозь потолок в никуда. А через 3–5 месяцев — некоторые умирали. Без всякой инфекции. Просто от разрыва связи.
Если анаклитическая депрессия (по Шпицу) не разрешается — то есть, если мама не возвращается или не заменяется адекватным объектом в течение критического времени (Шпиц называл срок 5 месяцев) — временная дезорганизация переходит в постоянное, структурное, необратимое повреждение психики, известное как Госпитализм.
Анаклитическая депрессия никогда не проходит бесследно. Даже если мама возвращается или ребёнка забирает любящая семья — трещина остаётся. Такие дети вырастают в странных взрослых, которые либо цепляются за других мёртвой хваткой — «не бросай меня, я умру», — либо не верят в любовь и в то, что на кого-то в этом мире можно опереться. Их ничего не радует. Они живут без страсти и без нежности. Они рядом, но их нет. Знают, что «надо радоваться», но не помнят, как это. Они чувствуют… ничего.
Когда я впервые прочла про анаклитическую депрессию и госпитализм, описываемые Рене Шпицем, я закрыла книгу и долго молчала, думая о том, как же это страшно, когда тихий, сытый, чистый ребёнок смотрит сквозь тебя пустыми глазами. И как же это важно, чтобы тебя любили. Потому что любовь — это тот электрический кабель, который зажигает душу. Это то, без чего жизнь хоть и не останавливается, но человек не начинается…
Психолог, влюбленный в психоанализ
© Ольга Караванова 953
