покуда свербит и колется —
это еще не боль.
боль пока бродит околицей
умножая тебя на ноль.
и когда от тебя не останется
ни свободы твоей, ни оков,
ни беззвучного хруста пальцев,
недосжатых тобой кулаков,
ни твоих обессоленных слез,
недовыступивших из глаз —
вот тогда уж ей в самый раз
постучаться к тебе всерьез
и хоть ветром потом завывай
или наоборот —
вой на ветру волчицей.
вот она боль, знай.
…но никто уже не придет
и ничего не случится.

Таких как я — обескровленных и обездушенных
в комиссионках выдают за зайцев плюшевых,
но меня не купят, и даже не заберут даром —
пищалка внутри меня издает
душераздирающий звук.
Все пугаются, выпуская меня из рук,
и уходят с другим товаром.

Барби не в настроении — приболела слегка,
Но не попросит Кена зайти с работы в аптеку.
Она, конечно, давно бы ушла от этого м@дака,
Но держат ее их совместные дети и ипотека…
[А еще, разумеется, страх одиночества
И пресловутая мораль общества.]
Дело в том, что Кен приходит домой под утро,
Не говоря ей ни слова, ест и засыпает в гостиной,
В его бардачке «Виагра» и кем-то забытая пудра.
Он когда-то был любящим мужем, а стал скотиной.
[Барби знает сама, игнорируя слухи,
Что у него на уме выпивка и …
… показать весь текст …

Ты, наверное, очень устал…
Победитель порой устает,
для того, чтоб сменить пьедестал
на пленительный эшафот —
выбирая сердечную плаху,
соблюдая постельный режим.
Я твою отвоюю рубаху…
Или просто давай полежим

Придет июнь, уеду в глушь России,
к избушке прохудившейся прибьюсь…
На шорох выйдет бабка Ефросинья,
во мне признав потерянную Русь.
И сердобольно спросит: ты ли это?
Меня отпоит зельями из трав,
и призовет обидчиков к ответу
за шелест разволнованных дубрав.
И сглаз заговорит, и снимет порчу,
и пристыдит за тягости вины —
какого черта провинившуюся корчу,
пред теми, кто в подметки не годны…

два доказательства, что я дышу не зря:
во- первых, я люблю, а во- вторых — тебя.