Осень 1912 года выдалась на Кавказе теплой и золотой. В селе Автуры, что в Шалинском округе, женщины уже собрали кукурузу, а старики сидели на завалинках, поглядывая на дорогу из Грозного.
По этой дороге в облаке пыли показался всадник -молодой еще, лет тридцати, в черной черкеске и высокой папахе. Но не оружие привлекало внимание: за его седлом были приторочены тюки с книгами, а впереди, висела черная грифельная доска. Это возвращался Али Митаев, сын ушедшего в ссылку шейха Бамат-Гирея. Он только что из Тифлиса, где нанял учителей. Русских учителей. — Чудит Али,-качали головами старики. -В медресе шариат учить — это понятно. Но русскую грамоту? — Он еще и ботанику, слышали, привез. И зоологию. — Зоологию? Нашим парням? Они овцу от волка отличить и так умеют.
Али, когда эти разговоры доходили до него, только усмехался в усы: — Мир стал тесен, уважаемые. Русский язык теперь- это как кинжал. Без него ты в большом мире безоружен.
Своих денег не пожалел. Построил две школы — мусульманское медресе и светскую русскую школу. Для бедных учеников- общежитие и столовая. И сам стоял на пороге, когда впервые распахнулись двери. Мальчишки, боявшиеся «кафиров"-учителей, заглядывали в классы с улицы. А он брал их за плечо:- Иди. Там карты. Ты увидишь моря, которых никогда не видел твой дед.
Через год его школу называли «чудом Автуров». А его самого- просто «шейх». Хотя ему было всего за тридцать.
1917 год разорвал страну на лоскуты. Многие чеченские абреки тогда говорили: «Русские дерутся между собой — значит, нам не до них». Но Али Митаев знал: когда большая страна истекает кровью, малый народ не отсидится в горах.
Зимой 1918 года к нему пришли гонцы из крепости Ведено. — Шейх,-сказал старший, тяжело дыша после долгой скачки. -В крепости русские солдаты. Триста человек с офицерами. Они хотят уйти домой, но боятся. Говорят, если мы их выпустим с оружием -чеченцы перережут всех. А если без оружия-умрут в снегах. — Чего хотят они?- спросил Али. — Комендант сказал:"Оружие сдадим только шейху Али Митаеву. Слову его верим».
Али молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы докурить трубку. Потом поднялся. — Запрягите четыреста подвод. И передайте моим мюридам: смотреть на дорогу. Ни одна пуля не должна упасть в сторону русских. Через два дня он лично построил тех солдат в колонну. Офицерам сказал: — Кинжалы оставьте при себе. Вы воины, я не хочу вас позорить.
И, как обещал, под конвоем своих людей вывез их на станцию Гудермес. Вагоны уже ждали. Солдаты, глядя в спину уходящему всаднику, крестились. — Святой, -бормотал какой-то обозный. — Он же настоящий святой.
1920-й. Шейха Али пригласили в ревком. Товарищ Микоян, глядя на фигуру в черной черкеске, спросил прямо: — Али, ты на чьей стороне?
Али Митаев не носил очков, но прищурился так, будто они были на переносице: — Я на стороне правды. И хлеба.
Ему сказали: в Чечне бандиты грабят поезда. Он ответил:"Дайте мне людей». Ему дали его же мюридов. Он поставил их вдоль железной дороги от Грозного до Хасавюрта- человек через сто шагов.
Через неделю ни одного налета. Станционные сторожа утирали слезы: «Наконец-то порядок».
Тогда же Украину, Поволжье и Кубань скрутил голод. И Али сделал то, что никто не ждал от горского шейха: — Три вагона пшеницы. Сопроводить до Харькова. Лично проследить, чтобы каждый килограмм дошел до детей.
Его помощник, вернувшись, рассказывал, как люди в степи плакали, когда раздавали хлеб. И как какой-то старый поп, узнав, чье это зерно, перекрестился в небо.
Али Митаев тогда просто сказал: — Убить мирного христианина — такой же грех, как и убить мусульманина. Бог един. А голодного накормить -это важнее любых молитв.
1924 год. 8 марта. В дом Митаева постучали ночью. Люди в кожаных куртках, с маузерами. Али сидел у печи, дочитывая суру. — Шейх, вы арестованы.
Он не встал. Закончил читать. Потом поднялся, аккуратно сложил молитвенный коврик. — Дай только трубку докурить,- попросил. — В дороге не будет времени.
Ему не дали. Повезли в Ростов. Потом -на Лубянку. Допросы были долгие. Ему говорили: — Твои мюриды-это личная армия. Зачем она Советской власти? — Это не армия, -ответил Али. -Это ученики. — Ты хочешь теократическое государство построить. Имамат. — Я хочу, чтобы чеченец не крал и не убил. А кто при этом у власти -дело десятое.
Ему не поверили. Или поверили слишком сильно. Шейх, который держит шесть тысяч вооруженных людей, которым верит весь народ -это если друг, то слишком сильный друг. А если враг… страшно подумать.
Что случилось в сентябре 1925 года в подвалах ОГПУ, никто не знает. Людям сказали:"Сердце не выдержало. Разрыв».
Правду узнали потом. Будто его вывели во двор на рассвете, и он сам сказал конвоирам: — Цельтесь лучше. Чтобы сразу.
А перед смертью, говорят, прочитал короткую молитву за всех: за мюридов, за учителей в его русской школе, за того обозного, что крестился на станции, и даже за тех, кто сейчас держал винтовки перед его грудью.
Когда весть о казни долетела до Автуров, его старый сосед, который помнил, как Али впервые привез доску в село, сел у дороги и заплакал. — Он же школу построил, -повторял старик. — Он же нам школу построил.
Шло время. Имя его запрещали, потом забывали. В официальных бумагах он числился «врагом народа». Сын его, Хусейн, и дочь, Коку, хранили молчание по старой памяти -от отца научились: правда не кричит, правда ждет.
Дождались.
В 2010 году жители Грозного проснулись с новостью: Первомайскую улицу переименовали. Теперь она носила имя шейха Али Митаева.
А в селе Автуры торжественно открыли музей. На витрине лежал его потрепанный -Коран с пометками на полях, русско-арабский словарь, старая черкеска с выцветшими газырями.
Возле школы, которую он построил сто лет назад, висит мемориальная доска.
По вечерам, когда садится солнце, старики рассказывают внукам не сказку, а быль: — Жил на свете человек. Шейх. Красный комиссар. Миротворец и воин. Был у него закон один: хлеб -голодному, школа-неученому, жизнь-безвинному. И ничего, что Советская власть этого не поняла. Всевышний понял. История поняла. И теперь, когда проходишь по улице его имени, ветер иногда приносит запах дешевого табака — тот самый, из его последней трубки. Он не ушел. Он рядом…

Это история о том, как два мальчика делили на двоих одну жизнь.
Их звали Ян и Руслан. В пятом классе они сидели за одной партой, потому что у обоих были оттопыренные уши. Над Яном смеялись, над Русланом — тоже, а вместе они оказались неуязвимы.
 — Мы- Чебурашки, -объявил Руслан.- Уродцы, зато свои..

Ян тогда впервые за полгода улыбнулся.
Дальше была жизнь, которая любила проверять их на разрыв. В восьмом классе у Руслана умер отец. Ян пришёл на похороны с одним-единственным пакетом- там оказ…
… показать весь текст …

Внутри тебя живёт не календарный год, а целое ополчение рассветов. Каждый день — не дата, а присяга на верность самому себе…

Шекспир гениально сформулировал дух нашего времени:

«Отныне это мир тех, кто хорошо играет, а не тех, кто хороший».

И правда — теперь важнее безупречный образ в соцсетях, чем безупречность поступков, и громкая самопрезентация часто побеждает тихую доброту.

Самые страшные потери — не те, что подтверждены похоронкой, а те, что повисают в ледяном воздухе между «пропал без вести» и «может быть жив»…

Те, кто стал причиной твоего падения в бездну, не имеют права стоять на краю и с интересом разглядывать её глубины. Они не заслужили знать, каким холодом веет со дна, какие тени шепчутся в темноте и сколько времени у тебя ушло на то, чтобы просто снова научиться дышать.
От тебя отреклись в момент твоего крушения. А значит — все последствия, вся грязь отчаяния, все сломанные части, которые пришлось собирать заново, все рассветы, встреченные в одиночку со стиснутыми зубами… Всё это больше не их история. Это тайна, рождённая между тобой и той ночью, что они для тебя устроили.
Твоё возрождение — это священный ритуал, на который нет пригласительных. Они выбрали уйти со сцены в самый драматичный момент спектакля. Пусть так и останутся за кулисами, не зная ни финального монолога, ни аплодисментов, ни титула «Выживший», который ты выковал себе сам — из боли, молчания и немыслимой силы.