Разбудил его настойчивый стук в дверь. Сенька, больше некому. Михалыч повернулся на другой бок, пытаясь снова заснуть. Но Сенька продолжал избивать дверь. И Михалыч тут же вспомнил о своем вчерашнем решении. Он сел на диване, потряс головой, сделал пару резких вдохов-выдохов. Голова была в порядке, лишь тупо ныла растянутая при вчерашнем падении растянутая промежность. И решение, принятое Михалычем, никуда не ушло, а прочно сидело в его голове. Видимо, оно исподволь зрело в сознании Михалыча, просто он не хотел себе признаваться в этом. А теперь вот созрело окончательно и требовало реализации. Иначе — ну просто никак, мочи терпеть эти мочеизвержения просто не осталось.

Михалыч вздохнул, натянул треники, привычным жестом заправив пустую правую штанину за резинку пояса и, постукивая костылями, пошел открывать дверь. На пороге в длинных семейных трусах, из которых торчали худущие, в редких светлых волосиках, ноги и в майке навыпуск стоял всклокоченный Сеня. — Михалыч, у нас там ничего не оставалось, а? — просительно выдавил он серыми губами. — Не знаю, проходи, сейчас посмотрим, — посторонился Михалыч, пропуская Сеньку. — Что, опять на работу не пошел? — Отгул взял.

На неубранном столе, среди тарелок с малосольным сигом, солеными груздями и кусками вареной оленины стояла бутылка с недопитой водкой. Там было еще граммов сто- сто пятьдесят.
-Пей, я не буду, — сказал Михалыч. — И потом оденься и возвращайся ко мне. У меня дело к тебе есть. — Я сейчас, Михалыч, сейчас! — обрадовано заторопился Сенька, проглотил остаток водки и, не закусывая, побежал домой.
Михалыч вытащил из холодильника пакет с фаршем, позвал громко:
-Кис-кис, Митюша, кис-кис! Иди ко мне, завтракать будем!

Митяй не заставил себя долго ждать и с громким «Мяяяя!» тут же объявился на кухне, с мурлыканьем стал тереться об единственную ногу Михалыча. Михалыч сел прямо на пол и, доставая из пакета маленькие кусочки фарша, скатывал их между пальцами в шарики и по одному подавал на ладони коту. Митяй жадно схватывал этот мясной комочек и, проглотив, терпеливо ждал следующий. А если давать ему есть фарш из кучки, глупый Митяй набивал полный рот и мясная масса давила ему на больные десны, отчего он начинал вертеться на полу, плеваться и кричать от боли.

Накормив кота, Михалыч спрятал пакет в обратно в холодильник. Потом помыл руки и приготовил большую сумку, в которой Тамара обычно носила Митяя на лечение к ветеринарам. Кот, завидев сумку, побежал прятаться под кровать. Он хорошо знал, чем для него чревато появление этой ненавистной сумки. Сначала его, покачивая, в полной темноте несут в неизвестность, потом чужие люди в белых халатах, в незнакомом помещении с неприятными резкими запахами, насильно раскрывают ему рот и заглядывают в него, подсвечивая себе чем-то ослепительно ярким. Затем следует болезненный укол в бедро, провал в темноту и просыпание уже дома, с тошнотными позывами и мокрой тряпкой на тяжелой голове, время о времени заботливо меняемой хозяйкой, а еще эти болезненные ощущения в выскобленной от зубных камней пасти…

Стукнула входная дверь. — Михалыч, я готов! — весело прокричал Сенька. — Куда идти, чего делать?
Всем своим пропитым нутром Сенька чувствовал, что сегодня ему опять достанется дармовая выпивка. — Подожди, — сердито сказал Михалыч. — Я сейчас.
Он с сумкой проковылял в спальню, сел на пол и заглянул под кровать. Митяй, нехорошо отсвечивая зелеными глазами, сидел в самом дальнем углу.
 — Ну, иди ко мне, иди, Митюша, — забормотал Михалыч, пытаясь дотянуться до кота рукой. Митяй, чуя недоброе, отполз еще дальше. — Я ж тебя все равно достану! — разозлился Михалыч. И, запустив костыль под кровать, зацепил им кота и подгреб к себе. Взяв его на руки, уселся с ним на кровати. Погладил по серой взъерошенной спине, по большой круглой голове с прижатыми ужами.
 — Ну что, Митяй? Пора тебе, брат. Ну, извини, и прощай! Так надо.
Михалыч поцеловал кота в усатую морду, затолкал его в сумку, вжикнул замком и вынес в прихожую, где его дожидался, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, Сенька.

Сумка заходила ходуном, пытаясь выбраться из нее, Митяй стал хрипло кричать, как будто кто его душил. — Вот тебе деньги, а вот сумка с Митяем, — отрывисто сказал Михалыч, протягивая Сеньке дергающуюся сумку. — Отнеси к ветеринарам. Знаешь же где? Пусть усыпят. На оставшееся купишь водки и ко мне, помянем Митяя. — Ух, ты! — почесал в затылке Сенька. — Значит, все же решил? Ну и правильно. Он же вам тут все зассал, зайти невозможно. Слушай, а куда девать… Ну, это, тело?

 — Куда, куда… Откуда я знаю, куда, — раздраженно сказал Михалыч, болезненно прислушиваясь к воплям еще живого Митяя. — Земля сейчас мерзлая, не закопаешь. Снеси куда-нибудь в котельную. Купи мужикам пива, пусть сож… Пусть кремируют. Ну, пошел, пошел, не рвите мне тут душу!
Сенька часто покивал головой, как китайский болванчик, повернулся и вышел на лестничную площадку. Дергающаяся сумка тяжело оттягивала ему руку. Митяй, не прекращая, приглушенно выл в своем тесном и темном узилище. И это удаляющееся с каждым каждом шагом Сеньки завывание в самом деле рвало и когтило душу Михалыча.

Хоть и надоел ему до чертиков Митяй, было его ужасно жаль. Все же какая-никакая, а живая, более того — родная душа… А что он скажет жене? Что умер? «А как умер, от чего умер? От старости? А может, это ты его костылем забил, когда больной бедолажка Митюшка сделал очередную лужу?» — с подозрением заглянув в глаза Михалычу, скажет Томка. И ведь будет укорять его в смерти кота до конца дней, хотя сама же и страдала от его старческого маразма. А кто ляжет на грудь Михалычу приятной тяжестью и смурлыкает ему перед сном котофееевскую песню, легонько когтя его перед этим? Черт, это невозможно!

Слышно было, как хлопнула за Сенькой тугая, на пружине, дверь, и митяевских жалобных воплей не стало слышно. Сейчас Сенька свернет за угол и исчезнет! А с ним и бедняжечка Митяй, который жил с Бельскими душа в душу целых восемнадцать лет и которого Михалыч недрогнувшей рукой отправил на казнь! Вот именно — на казнь! А вдруг он еще будет живой, когда Сенька понесет его, усыпленного, в котельную и отдаст кочегарам на сожжение? Ну не сволочь, а? Михалыч скрежетнул зубами, смахнул с небритой щеки выкатившуюся злую слезинку и в два широких взмаха костылей оказался на кухне, пододвинул к окну стул, взгромоздился на него и, балансируя на одной ноге, торопливо стал дергать на себя примерзшую за ночь внутреннюю фрамугу форточки, толкнул на улицу наружную.

С улицы ворвался морозный воздух, пахнущий угольной копотью от соседней котельной. Михалыч просунул всклокоченную голову в форточку, завертел ею в поисках Сеньки. Но того уже нигде не было. Ушел! А до ветеринарной клиники дойти — всего ничего, метров двести. Надо позвонить туда, сказать, чтобы они ничего Митяю не делали и отправили Сеньку обратно домой. С котом! Так, где же справочник? А, вот. А как зовут их главного врача? Вспомнил — как их районного главу, Борис Иванович! Сейчас, сейчас, Митюша, ты будешь скоро дома и папочка покормит тебя твоим любимым фаршиком.
Михалыч потянулся за трубкой, и аппарат неожиданно зазвонил. Настолько неожиданно и резко, что у Михалыча даже неприятно подпрыгнуло сердце, и он отшатнулся от стола. Снял трубку.

Звонила его благоверная. Сообщила, что послезавтра вылетает, что насчет машины договорилась сама в управлении образования и в порту ее встретят. «Ладно, ладно, — торопливо сказал Михалыч, — мы ждем, извини, у меня что-то живот разболелся». Нажал на рычаг и стал набирать номер ветеринарной клиники. Набрал, подождал соединения, но из трубки послышались короткие гудки. Занято! Но как же так, он же не успеет! Чуть не плача, дрожащим указательным пальцем снова стал нетерпеливо набирать номер. Диск вращался очень медленно, пару раз сорвался, и номер пришлось набирать вновь. Наконец, соединение… Слава тебе господи, пошел длинный гудок! Гудок, еще гудок. Но почему же никто не берет телефон? А, нет, взяли!

 — Ветеринарная клиника, слушаю вас, — сказала трубка низким женским голосом. Видимо, медсестра. — Это… Как мне услышать вашего главного врача, Бориса Ивановича? — торопливо спросил Михалыч. — Он сейчас не может подойти. У него операция. — Какая еще операция? Что, уже моего Митяя усыпляют? — закричал Михалыч. — Какого еще Митяя? — удивились в трубке. — Кобельку тут одному ухо зашивают, порвали в драке. Не помню, как его зовут, но точно не Митяй.

 — Уфф! — вытер вспотевший лоб ладошкой Михалыч. — Послушайте, как вас зовут… Ага, Ирина Петровна, очень приятно. Ирина Петровна, тут к вам должен подойти один мужичок с котом в сумке, зовут его Митяй.  — Кого, мужичка?  — Да нет, мужичка зовут Сенька… Вернее, Семен. А в сумке у него кот. Вот тот Митяй.  — Подождите, подождите, — сказала Ирина Петровна. Слышно было, как она спросила кого-то: «Мужчина, это не вы Семен? Да вы что, глухой? Вы, говорю, Семен? И в сумке у вас кот Митяй?». И опять в трубку: — Пришли ваши Семен с Митяем. И что?  — Дайте ему трубку! — обрадовано сказал Михалыч.

 — Але, кто это? — просипел Сенькин голос. — Говорите громче, вас не слышно! — Сенька, глухая ты тетеря! — весело прокричал в трубку Михалыч. — Все, акция отменяется! Дуй с Митяем домой! Домой, тебе говорят! Ну зайди, зайди по пути в магазин…

Прдолжение следует.