«Человек всё время должен чем-то заниматься.»
Вахтанг Кикабидзе

* * *
Фрагмент интервью Вахтанга Кикабизде.

 — Почему Ваша книга называется «Они»?

В.К. — Там новеллы про таких «белых ворон». Это очень интересные люди разных национальностей. Люди, на которых держится жизнь. Порядочные до необычности. Я не люблю, когда автобиографические книги пишут — я, я, я, я… А вокруг меня оказалось столько таких вот необычных людей.
 — Данелия как-то сказал, что, если бы вы не стали актером и певцом, вы бы стали профессиональным художником или рыбаком. Это, серьезно, ваши любимые увлечения?

В.К. — Правда? (смеется).
Это болезнь, да. С детства меня начали таскать на рыбалку. А недавно я ездил в Канаду на рыбалку. Как раз лосось шел, крупный. Онтарио — огромное озеро. В общем первого лосося поймал я. А у того человека, который меня приглашал, Бориса, местного, нет слуха. И вечером, значит, они барбекю жарят, икру приготовили. И он сыну моему говорит: «Знаешь, Кока, если твой папа также поет, как ловит рыбу, значит, он хороший певец». Свое резюме поставил!
 — А что с рисованием?
В.К. — Я хотел рисовать, очень. И рисовал что-то в детстве, в основном карикатуры почему-то. У меня много друзей-художников. Я никогда ничего не писал в жизни, тем более стихов, музыки. Прозой не занимался, но сейчас очень быстро пишу.

 — Кино или пение — что вам ближе?
В.К. — Пение, наверное.  — Вам не кажется, что в кино вы попали случайно?
В.К. — Да! Я даже представить себе не мог, что буду сниматься в кино.
 — А попал Кикабидзе в кино благодаря гениальной грузинской актрисе Верико Анджапаридзе, тете Георгия Данелия. Именно она попросила режиссера попробовать этого «мальчика из «Орера».

В.К. — Когда я увиделся с Данелия в первый раз, то почувствовал, что я ему не нравлюсь. Оказывается, у него главный герой по сценарию был толстый, рыжий и потеющий пьющий человек.
 — То есть полная ваша противоположность.
В.К. — Абсолютно! Но мне все же назначили встречу. Я пришел. А съемки уже начались. Они жили в гостинице, люди спали, было воскресенье. Пришел какой-то маленького роста желтого цвета человек. Одну сигарету закурил, прикурил, выбрасывает, прикурил, выбрасывает. Оказывается, он болезнью Боткина болел — Он сказал: «Закричите!» Я говорю: «Неудобно, люди спят». Потом дали мне сценарий. Идите, говорят, мы вам позвоним. А мы в Турцию едем через неделю на гастроли. Я прочитал сценарий, и он так мне понравился. И стало так грустно. Четыре дня не звонили. На пятый день Данелия позвонил, сказал, что приехал к родственникам и попросил меня пойти с ним. В общем мы поехали. В гостях было много людей, все говорят: «О, кого Гия привел? Бубу привел!» Начали меня обнимать. На второй день Данелия повел меня к какому-то дяде. И я понял, что это пробы.
 — Так Данелия проверял вас?
В.К. — Да, так он за мной наблюдал. И решил, наверное, рискнуть. Назначили меня. Я сказал ему, что-нибудь снимите, потому что я через два дня уеду. И Данелия снял сцену со сватовством — очень серьезная сцена была, тяжелая: Софико Чиаурели, Настя Вертинская. Когда я увидел Серго Закариадзе, у меня ноги подкосились, а я должен был с ним разговаривать. Отсняли. В общем поехал я в Турцию на гастроли, и через десять дней раздался звонок из Советского представительства в Стамбуле: «Срочно прибыть Кикабидзе в представительство». Я думал, кто-то заболел. Прибежал, а там телеграмма лежит: «Поздравляю! Актер Кикабидзе утвержден на главную роль в фильме «Не горюй!». И мы начали снимать. Я хорошо помню первый день съемок. Данелия достал такой нож из кармана, булыжник взял и начал его точить. И до конца фильма он этот нож точил. К концу он стал как шило. Я хотел украсть, но кто-то меня опередил (улыбается).
 — После фильма «Не горюй!» Вахтанг Кикабидзе крепко сдружился с Данелия и снялся еще в трех его картинах. В любимом всеми «Мимино», оказывается, был совсем другой финал.

В.К. — Финал целиком был срезан. Он заканчивался по-другому, весь фокус был в финале. В конце фильма, когда Мимино хочет бутылку открыть, пролетая над родиной, начинает дергаться. Стюардесса ему говорит, мол, есть открывалка, зачем вы мучаетесь? А он: «Что вы на меня все кричите?!» Он хочет домой! И потом говорит ей: «Хочешь, я выйду из самолета, Марина?» Или как там ее звали, не помню. А она отвечает: «Нет, не хочу». «А я, — говорит, — хочу». И он выходил… из самолета. А в фильме этого нет.

 — Правда, что ваш отец до войны работал журналистом?
В.К. — Да… Он сам ушел на фронт. Его не брали, у него со зрением не очень хорошо было: —8 или —10 было. А отцу было 32 года, по-моему. Как мама мне говорила, он сказал ей: «Мне стыдно ходить по улице». В 42-м получили похоронку, что он погиб.
 — Почему вы тогда его так долго искали?
В.К. — Мне было интересно, где он похоронен. Сейчас в Керчи стоит мемориальная доска большая. Меня как-то пригласили в Ясенево с концертом. А после концерта был ужин, на котором присутствовал весь генералитет. И как-то разговорились, я рассказал, что ищу пропавшего отца. Они мне пообещали разыскать фамилию в архивах. Я такой радостный прилетел. Месяц прошел, никто не звонит. Потом раздался звонок. Фамилия Кикабидзе — не очень распространенная. Нашли десять фамилий, но ни одна не совпала.
 — Вы надеялись?..
В.К. — Да. Когда я маму хоронил, Царство ей небесное, я его фотографию тоже положил к ней. Как будто отец тоже там.

 — Значит, ваша мама на этот мемориал в Керчь не ездила?
В.К. — Мама — нет. Я несколько раз был. У моего товарища отец тоже там воевал, но он вернулся. Рассказывал, что около 50 метров от берега море было красное от крови. Такая бойня там была. Вообще Керченская операция — это был такой прокол министерств обороны Советского Союза. Очень много людей погибло, и 70% из них были грузины. По количеству сравнительно с другими нациями — это огромное число.

 — Маме, наверное, было очень трудно остаться одной с вами на руках?
В.К. — Мама была очень красивая. Все время просили ее руки, но она так и не вышла замуж. Она говорила про отца, что он такой человек, что обязательно вернется.  — До конца жизни ждала его?
В.К. — Да.

 — А чем она занималась?
В.К. — Мама моя была певицей. Ее брат основал в Грузии первый джаз-оркестр, и она там пела. Потом очень много лет пела в Государственной капелле. И сорок четыре года — в нашей кафедральной церкви, в Сионском соборе.
 — Финансово было трудно?
В.К. — Очень трудно! Голодали. Жили мы в бывшем коридоре, отгороженном тремя дверьми. С моей стороны соседи жили, заколочена была дверь. С левой — тоже соседи. И она — входная к нам была. Мы ее называли дверь-окно: потому что, если закрывали — воздуха не было. Восемь квадратных метров. Вот так и жили. Я прибегал к маме в церковь. Всегда по времени, якобы, когда школа заканчивалась. И мы шли с ней домой. А в церквях же Иисуса Христа разные художники рисовали. И я все никак не мог понять, как он на самом деле выглядит. А моя мать была очень верующей женщиной. И я как-то ее спросил: «Мам, а ты видела Христа?» Она отвечает: «Я каждый день его вижу». Я спрашиваю: «А кто он такой?» — «Это ты! Бог в тебе! И в каждом человеке есть Бог!» Какой, говорит, ты вырастешь человек, каким ты станешь, такой у тебя будет и Бог. Мама была читающей женщиной: все время читала книги, прессу.
 — Наверное, мама для вас была богиней…
В.К. — Я обожал ее, да. Очень любил ее. Где бы я ни находился (в поездки я рано начал ездить — лет пятьдесят тому назад, наверное, или больше), и, если не мог приехать, пересылал деньги через друзей, и они ей передавали их.

 — Свою супругу, выпускницу училища Вагановой и солистку балета, Вахтанг Кикабидзе встретил на гастролях в Венгрии.
В.К. — После концерта мы собирались, пили чай, обменивались впечатлениями о концерте. Ставки были маленькие очень, но мы себя считали какими-то другими людьми, потому что на нас приходил народ. И жили мы в гостинице в Будапеште. Вдруг, я помню, послышался страшный крик на улице, скрежет автомобильных тормозов, люди куда-то выбегали, выскакивали, бежали — паника. Мы думали, переворот начался. Спустились вниз. Оказывается, убили Кеннеди. И реакция была на это. И моя будущая жена тогда очень испугалась. Я помню, она начала плакать. А я обнял ее и уже не отпустил (улыбается). Ну сколько мы уже вместе? 50 с лишним лет.
 — Вы как-то сказали в одном интервью, что, если бы вы вдруг от нее ушли, она бы умерла. Вас связывают настолько сильные чувства?
В.К. — Дело, знаете, в чем? Я не люблю бегающих мужиков. Сейчас очень модно — друзья у друзей жен забирают. Конечно, в жизни все бывает. Может человек влюбиться — или она, или он. Но надо всегда помнить, что жизнь короткая. И портить жизнь близкому человеку нельзя. Не только близкому. Вообще никому нельзя портить жизнь!

 — Что для вас истинное счастье?
В.К. — Ну до сих пор я не понимал это глобально. А в последние годы я понял, что счастье — это все-таки спокойная мирная жизнь, наверное. Потому что столько проблем появилось в последние годы, что даже страшно. Настроения нет жить… Отсюда поедешь километров 3040, там заграждения стоят какие-то. Политика — грязная вещь, очень. …А ведь люди хотят просто жить, чтобы у них была работа, чтобы дети росли. …Просто человек, когда рождается — он должен быть счастлив в принципе. А когда человек ездит, видит (я все пять континентов объездил) и постепенно начинает понимать, что он живет в дерьме почему-то! У него тоже одна голова, две руки, две ноги. А там люди, значит, ухаживают за реками, чтобы реки и вода не травились, чистят улицы, чтобы было чисто, строят дома красивые и надолго, а не дешевые. Абсолютно другая система жизни.
 — Какие черты характера вы цените в друзьях?
В.К. — У меня всегда было много друзей. Когда я был в поездках, они вместо меня водили в школу моих детей. Постепенно начали друзья из жизни уходить. Кого хороню, кто еще жив. Так и живем.  — А что больше всего цените в женщинах?
В.К. — Все-таки женщина должна быть умной. Потому что умная всегда кажется красивой.

«Надо верить в Бога, чтобы иметь надежду.»