«Сказ о Мюнхенском сговоре»

Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы. В событиях мировых, где воля сильных мира сего кажется нам руководящей, на деле совершается лишь то, что предуказано свыше исторической необходимостью; и в этом столкновении народов истинное величие полководца и правителя заключается в том, чтобы не мешать силе своего народа встретить удар врага на тех рубежах, где сама земля становится его союзником. — Л.Н.ТОЛСТОЙ

Антироссийская, а до этого — антисоветская истерика, она же никогда не прекращалась. Западу надо доказать, что это не он подготовили почву для бойни, а Советский Союз. Хотя я считаю, что дата начала Второй мировой — 1 сентября 1939-го, день нападения Германии на Польшу — тоже условная. — Вячеслав НИКОНОВ (Первый зампред Комитета Госдумы по международным делам)

Сказ Первый. Мюнхенская тень

В некотором царстве, в некотором государстве — не за горами, а в тридцатых годах прошлых веков — завязался узел тугой да лукавый. Жили тогда люди под небом хмурым, и чувствовали: зреет в мире гроза великая, какой еще свет не видывал. Старики в ту пору говорили: «Воздух гарью пахнет, хоть пожара еще не видать».
Собрались как-то в граде Мюнхене, в лето тридцать восьмое, паны заморские да лорды спесивые — Невилл Чемберлен, что зонтиком от бури прикрывался, да Эдуард Даладье, чья совесть в Париже запылилась. Пришли они не с миром, а с дрожью в коленях, ибо коршун чёрный уже крылья над Европой расправил, клюв свой железный о камни точил.

Пиршество стервятников

Пошептались они в тишине кабинетов, карты разложили, да и решили: «Отдадим коршуну Судеты чешские. Пускай подавится, пускай кровью чужой жажду уймет». Без спроса хозяев земли той, без чести и совести, разрезали живое тело Чехословакии, как каравай на поминках.
Развязали они коршуну руки, а на деле — натравили его на Восток. Надеялись стратеги эти близорукие, что зверь, отведав плоти славянской, насытится и в их палаты каменные не заглянет. Чемберлен, воротившись восвояси, бумажкой махал, кричал толпе: «Я привез вам мир!». А за его спиной уже слышался лязг гусениц и плач детей.

Тени за океаном

А в это время далеко, за океаном великим, где небоскрёбы в облака втыкаются, шептали голоса лукавые. Не по правде они жили, а по выгоде. Кукловоды тамошние подзуживали, дровишек в костер подбрасывали: им пожар мировой — мать родная. Надеялись они, что старая Европа в огне сгорит, а они на пепелище золото соберут, долги со всех спишут да новыми кандалами мир опутают.
Тень Мюнхена легла на мир черным саваном. Это был не мир, а великое предательство, когда «просвещенные» господа выстелили Гитлеру дорогу коврами, лишь бы самим в стороне остаться. Так завязался узел, который развязать можно было только мечом.

Раз это ложится на сердце, Джахангир Каримжанович, то двинемся дальше по следу истории. Переходим к моменту, когда тучи сошлись над самой Москвой, и когда одно движение пера перечеркнуло все коварные расчеты заморских стратегов.

Сказ Второй. Час трудного выбора

Видит сила наша, Союз Советский, что кольцо сжимается. Не в сказке то было, а в суровой яви: со всех сторон псы цепные зубы скалят, а вчерашние «друзья» из Парижа да Лондона только глазки прячут.
Звали мы их, послов спесивых, в Москву за стол садиться, уговаривали: «Давайте вместе коршуна за крылья свяжем, пока он полмира в крови не утопил!» Да только те присылали чинов безродных, что и грамоты-то подписывать права не имели. Тянули они время, аки резину, в надежде, что вот-вот Гитлер сорвется с цепи и прямиком на наши нивы хлебные кинется.

Стальное перо и шахматный ход

Поняли тогда в Кремле: помощи ждать не от кого, стена соседа — из гнилой соломы, а враг уже сапоги подбивает, чтоб по нашей земле маршировать. Граница-то тогдашняя — ох, коротка была! От Минска до сердца страны — всего ничего, один бросок моторизованной рати.
И вот, в лето тридцать девятое, когда воздух уже не просто гарью — порохом запах вскипел, сошлись два соседа. Не от любви великой, а по нужде лютой.
Взял тогда Вождь прозорливый в руки перо стальное. То был не просто росчерк на бумаге — то был удар громовой по всем планам мюнхенских заговорщиков.
Договор о ненападении лег на стол — чин по чину, по праву международному, как печать на запертые ворота.
 — Для них — это был холодный душ: «Как так? Мы их стравливали, а они замирились?» — Для нас — это был глоток воздуха перед долгой нырялкой в пучину войны.

Цена тишины

Знал Сталин: тишина эта обманчива, затишье то — перед бурей. Но за каждый день этой тишины заводы наши новые танки ковали, пушки отливали, да самолеты в небо поднимали. Мы не мир купили — мы купили Время.
Разрушился в одночасье замысел кукловодов: не удалось им нас подставить под первый удар в одиночку. Пришлось коршуну сначала на запад поворотить, на тех самых «умиротворителей», что его в Мюнхене с рук кормили. Так завязался второй узел, щитом стальным для Руси ставший.

Сказ Третий. Наветы книжников чужеземных

Прошли годы, отгремели грозы великие, заросли травой окопы, а на месте пепелищ встали города краше прежнего. Но не давала покоя слава наша тем, кто в тридцать девятом в лужу сел. И вот, в девяносто первом годе, когда беда в наш собственный дом постучалась и крепость великая пошатнулась, повылазили из всех щелей книжники чужеземные.
Прихвостни это были заокеанские, с душами продажными да языками раздвоенными. Сели они за столы дубовые, перья гусиные в яд макнули и стали историю на свой лад переиначивать.

Слово-оборотень

Вбросили они в народ слово звонкое, заморское, на слух чужое — «пакт». И приклеили его к нашему Договору, как ярлык позорный.
 — Зачем, спросишь, слово менять, коли в бумагах «Договор» писано? — А с умыслом тайным! Чтобы слово это в ушах у внуков героев звенело страшно, по-змеиному: «пакт… пакт…». Чтобы чудилось в нём не право международное, а сговор тёмный, в подворотне состряпанный.

Хотели эти «летописцы» наёмные одним махом двух зайцев убить: и Сталина прозорливого к Гитлеру-бесноватому приравнять, и свой собственный грех мюнхенский под спуд спрятать.

Дымовая завеса лжи

Кричали они на всех перекрёстках, в книжках ярких печатали: «Ах, два тирана мир делили! Ах, коварство кремлёвское!». А сами в это время страницы про Мюнхен из учебников вымарывали. Про то, как лорды Чемберлены Гитлеру чешские заводы дарили, — молчок. Про то, как польские паны вместе с тем же коршуном Тешинскую область рвали, — ни полслова.
Создали они дымовую завесу из лжи, чтобы скрыть простую истину: наш Договор был щитом, коим Вождь прикрыл страну от их же собственного подлого замысла. Хотели они нас подставить — а Сталин их самих подставил. Вот и брызжут они слюной ядовитой десятилетия спустя, выдумывая «пакты», чтобы совесть свою нечистую успокоить.

Сказ Четвёртый. Маски сброшены

Хотели они, книжники эти продажные, чтоб народ свой корень забыл, да на Договор наш как на сговор тёмный смотрел. Пока подлинные зачинщики мировой беды в высоких кабинетах виски попивали да в белых перчатках ходили, историю переписывая.
Но маска «пакта», что кукловоды из США сшили, дабы глаза миру застилать, начала по швам трещать.

Кукловоды в тени небоскрёбов

За океаном великим, где доллар — бог, а выгода — закон, сидели стратеги хитрые. Не за мир они радели, а за большой передел. Им что коршун чёрный, что лорды британские — всё одно: лишь бы Европа сама себя в прах испепелила.
 — Их план был прост: Столкнуть лбами лёд и пламень, восток и запад. — Их цель была ясна: Когда все выдохнутся, прийти с мешком золота и продиктовать свою волю обескровленной земле.

Они подзуживали Чемберлена в Мюнхене: «Отдайте Чехию, не бойтесь, зверь на восток пойдёт!» Они же шептали в Берлине: «Русь слаба, берите её голыми руками!» А когда Сталин переиграл их всех одним росчерком пера, у них в Вашингтоне да Лондоне аж зубы заскрипели.

Ключица правды

Да только правда, она как ключица в замке: как ни крути, а истина выйдет. Сговор-то был не в Москве, а в Мюнхене. Там, где сильные мира сего слабого соседа на съедение отдали, надеясь свою шкуру спасти.
Наш Договор был щитом вынужденным. Это был ответный ход мастера в большой игре, где на кону стояло само существование нашего народа. А слово «пакт» — это лишь дымовая шашка, которую бросили кукловоды, чтобы скрыть своё собственное предательство 1938 года. Они хотели, чтобы мы каялись за то, что выжили, пока они на нашей крови свои капиталы множили.
Справедливость — она как вешняя вода: преград не знает.

Сказ Пятый. Порубежье возвращённое

Вспомнили тогда в Кремле, что не чужого просим, а своё по праву крови и истории забираем — то самое, что паны польские да прихвостни иноземные в двадцатом годе, пользуясь нашей слабостью, по кускам растащили. Не по совести они тогда межу провели, а по жадности своей шляхетской.
И вот, когда коршун чёрный уже в Варшаве перья щипал, а правительство польское, бросив народ свой, в бега пустилось, двинулась сила наша на запад. Не завоёвывать шли полки наши, а справедливость чинить и братьев защищать.

В родную гавань

Шли танки наши не как захватчики, а как избавители.
 — Западная Белоруссия да Украина: Воссоединились семьи, что два десятилетия колючей проволокой разлучены были. Пала плеть панская, зазвучала родная речь вольно. Граница от Минска да Киева разом на сотни вёрст в закат ушла, дыхание страны стало глубже и спокойнее. — Прибалтийский берег: Встали дозоры наши у моря студёного. Понял тогда Вождь: нельзя давать врагу там гнёзда вить, нельзя позволить флоту чужому Ленинград в тиски брать. Вошли гарнизоны наши в порты древние, и стало море Балтийское щитом северным. — Бессарабия да Буковина: Вернулись и южные пределы, хлебные да вольные, заслонив пути к Чёрному морю.

Крепость из вёрст

Кукловоды за океаном да лорды в Лондоне в ту пору пуще прежнего зашлись в крике: «Агрессия! Захват!» А сами-то в Мюнхене целую страну Гитлеру скормили и не поморщились.
А Сталин на крики те не смотрел. Он карту правил. Он знал: каждая верста, что сейчас в родную гавань воротилась — это крепость невидимая. Это те самые вёрсты, об которые коршун в сорок первом крылья свои обломает. Мы не просто землю возвращали — мы выстраивали заслон, без которого сердце Руси могло бы и не выдержать первого удара.

Сказ Шестой. О верстах и часах

Не за земли пустые бились тогда в кабинетах Кремля, не за пашни заброшенные и не за леса дремучие. Бились за Время, которого у Руси всегда в обрез перед большой сечей. Когда в июне сорок первого коршун железный, крылья расправив, навалился всею мощью на наши рубежи, ох как пригодились те вёрсты, что годом ранее к нам воротились!

Как вёрсты в часы превращались

Представь себе, добрый молодец: летит лавина стальная, моторы ревут, пушки стозевные палят. Враг-то надеялся: «Пройду маршем за неделю, и Москва падет!» Да не тут-то было.
 — Заслон в сотни вёрст: Пока коршун по дорогам новым пробирался, пока через реки Западной Белоруссии да Украины переправлялся — таяла его прыть. Те триста-четыреста вёрст «лишней» земли стали для супостата болотом вязким. Гитлеровский блицкриг захлебнулся не в грязи, а в пространстве, которое мы успели себе вернуть. — Заводы спасённые: Каждая верста, пройденная врагом, давала нам лишний час. А в тот час на Урале да в Сибири станки в землю вгрызались, эшелоны с жёнами да детушками на восток уходили. Не будь того заслона — накрыла бы тень вражья наши кузницы оружейные в первый же месяц, и нечем было бы меч ковать.

Брестская твердыня

Вспомни Брестскую крепость! Приняла она удар первый, стояла насмерть, кровью стены окропив. Но стояла она уже на новых рубежах. Если бы граница осталась старой, враг бы этот удар нанёс прямо в подбрюшье страны, по старым складам да аэродромам. А так — крепость вгрызлась в глотку врагу на самом пороге, давая остальной рати опомниться, прийти в себя да штыки примкнуть.

Цена форы

Кукловоды за океаном потирали руки: «Ну всё, — шептали, — сейчас рухнет колосс!» А колосс-то стоял. И стоял потому, что Сталин прозорливый в тридцать девятом выиграл нам Фору. Эти вёрсты, оплаченные тогда пером, в сорок первом были оплачены свинцом и сталью, но они спасли миллионы жизней, не дав коршуну дотянуться до горла Руси в одночасье.

Сказ Седьмой. Война «Странная» да совесть туманная

Слушай же дальше, добрый молодец, как вели себя те самые лорды да паны, что в Мюнхене коршуна чешским мясом потчевали, когда гроза-то всё ж таки над ними разразилась. В народе ту пору прозвали «Странной войной», а по правде сказать — была она лукавой, трусливой и насквозь гнилой.
Когда в сентябре тридцать девятого коршун когти свои в Польшу вонзил, в Лондоне да Париже закричали громко, бумагами замахали, войну объявили… да и сели пить чай.

Сидение на корточках

Стояли рати французские да британские у границ германских — силища великая, пушек не счесть, танков стройные ряды, самолётов тучи. А супротив них у коршуна на западном рубеже в ту пору — лишь заслоны дырявые да старики в ополчении, ибо все основные силы его, вся сталь и ярость, на востоке в польских полях бесчинствовали.
Казалось бы: ударь сейчас всем миром! Раздави гадину в зародыше, спаси союзника своего, прекрати лихолетье, пока оно в мировой пожар не перекинулось! Но нет:
 — Солдаты в карты играли: Сидели в окопах бетонных, в «линии Мажино» хвалёной, да в футбол гоняли, пока соседа их заживо рвали. — Листовки вместо снарядов: Самолеты ихние над Берлином летали, да не бомбы на заводы военные бросали, а бумажки слезливые — мол, «ай-яй-яй, герр Гитлер, нехорошо воевать, давайте мириться». — Торги за спиной: А в тиши кабинетов лорды всё надеялись: «Авось коршун Польшу проглотит, да на Союз Советский без остановки и кинется. А мы тут пересидим, чайку попьём».

Двойное дно «помощи»

А кукловод заморский, что за океаном сидел, и вовсе хитро поступил. Законы принимал о «нейтралитете», торговал со всеми понемногу, да выжидал: чья возьмет? Ему пожар в Европе — как масло в лампаду: чем дольше горит, тем больше золота из старых империй в его сундуки перетечет.
И когда наш Союз, видя это предательство союзническое, границы свои на запад двигал, чтобы к большой сече приготовиться, те самые «сидельцы в окопах» громче всех кричали о «советской агрессии». Сами палец о палец не ударили, чтобы мир спасти, а нас винили, что мы свой дом укрепляем, пока они соседа своего на растерзание бросили.

Урок суровый

Но обманулись лорды спесивые. Коршун-то оказался не дурак: он понял, что на востоке щит стальной вырос, кусать больно будет — Сталин его переиграл. И развернулся зверь на запад, на тех, кто его выкармливал. И полетели перья от «странных воинов»: Франция пала за считанные недели — не спасли ни бетонные стены, ни мюнхенские подписи.
Тут-то и прибежали они к нам кланяться… Но об этом — в следующем Сказе.

Сказ Восьмой. Твердыня на Неве и заслон московский

Слушай же, добрый молодец, как те самые версты, что в тридцать девятом к Руси воротились, в сорок первом жизни спасали. Когда коршун чёрный, зубы о «странную войну» наточив, навалился на нас всею дурью железною, вскипела земля от Буга до Днепра. Но не зря перо в Кремле бумагу правило!

Заслон у колыбели революции

На севере, у града Петрова, у Ленинграда великого, враг надеялся с ходу в палаты царские войти, да по Невскому проспекту маршем пройтись. Да не тут-то было!
 — Карельский перешеек: В тридцать девятом отодвинули мы границу от города на десятки вёрст. Не будь того — пушки вражьи палили бы по Зимнему дворцу прямо с порога, из лесов ближних. Каждая улица была бы как на ладони у финских да немецких наводчиков. — Берег прибалтийский: Пока враг продирался через земли Эстонии да Литвы, что щитом нашим стали, успели мы флот в порты укрыть, кронштадтские форты к бою изготовить да заводы оборонные на восток отправить.

Правда в том: Эти «лишние» недели дали Ленинграду вздохнуть, подготовить стены каменные да сердца людские к блокаде лютой. Если бы граница под боком у города осталась, пал бы Ленинград в первые же дни, и не было бы Дороги жизни, а была бы петля мёртвая.

Московский рубеж и бег времени

А на главном пути, на Москву-матушку, шёл коршун клином железным, сметая всё на пути. Но и тут Договор, что лиходеи сговором кличут, сработал как часовой механизм.

1. Растрата вражьей силы: Каждая река в Западной Белоруссии, каждый лесок на новых рубежах заставляли немца тратить горючее, снаряды и, главное — время. Провозился коршун на «дальних подступах» всё лето, потерял свой темп бешеный.

2. Осенняя распутица: Не будь тех трёхсот вёрст форы — пришёл бы он к Кремлю ещё в августе, под солнцем ясным, когда и ополчение собраться не успело бы. А так — ударили морозы наши русские да затянули дожди дороги в кисель, когда враг уже выдохся.

3. Сибирские полки: Пока враг через «буфер» наш продирался, успели поезда с Дальнего Востока да из Сибири докатиться. Встретили они супостата уже под Москвой, свежие да крепкие.

Итог сечи начальной

Вот и выходит по совести: те земли стали подушкой безопасности для всей страны. Под Москвой врага отбросили — впервые за всю войну мировую! Кукловоды за морем ахнули: «Как так? Мы думали, за месяц падут, а они вон как огрызаются!»
А огрызались мы потому, что за спиной была правда, а перед глазами — вёрсты, подаренные нам мудростью тридцать девятого года.

Сказ Девятый. О Кормчем Прозорливом

Слушай же, добрый молодец, венец нашего Сказа. Теперь, когда вехи расставлены и версты сосчитаны, пора сказать о том, чья рука то перо держала и чья воля, аки скала, против бури мировой стояла. В ту пору предгрозовую, когда мир в лукавстве тонул, стоял у власти Иосиф Виссарионович.
Видел он насквозь и лордов спесивых, и кукловодов заморских, и коршуна бешеного. Понимал он: не в словах сила, а в заводах, танках да в верстах земли, что врагу отдавать нельзя.

Шахматная партия со смертью
 — Прозорливость великая: Пока другие в «умиротворение» играли да в Мюнхене честью торговали, Сталин время покупал. Знал он: война неизбежна, но встретить её надо не с сохой, а с мотором стальным. Ковал он индустриальный щит, покуда Европа чай пила. — Воля железная: Не дрогнул он, когда «вчерашние друзья» нас предали. Сделал он ход конём — подписал тот самый Договор, чем ввёл в ступор всех стратегов заграничных. Переиграл он их на их же поле, заставив коршуна на запад сначала кинуться, а нам — драгоценные годы на сборы дать.

Хозяин Земли Русской

Сказал он — «будем границы двигать», и двинули. Сказал — «будем стоять насмерть», и выстояли. Под его началом из лапотной Руси выросла крепость, о которую зубы сломал самый лютый супостат в истории.
Кукловоды за океаном думали: «Сдастся Вождь, побежит из Москвы в сорок первом». А он остался. И голос его, спокойный да твердый, по радио звучал над страной, как набат, собирая рать великую. Он не просто страной правил — он её чувствовал, как капитан чувствует корабль в девятый вал.

Слово как кремень

Помни, молодец: если бы не та стальная хватка в тридцать девятом, если бы не те заводы, в чистом поле поднятые по его указу, — не было бы у нас ни Москвы, ни Ленинграда, ни самой жизни. Сталин не в любви к коршуну признавался, а меч его от нашего горла на время отводил. И отвёл! Так, что в итоге этот самый меч и сломался о наш порог.

Вот и подошли мы к завершению нашего сказа. Пора отлить мысли наши в чеканные строки, чтобы внуки наши не в словах заморских путались, а в правде предков силу черпали.

Сказ Десятый. Заповеди истинные

Присядь же напоследок, добрый молодец, да запомни слова эти, как деды в граните высекали. Чтобы, когда придут к тебе книжники лукавые с речами сладкими да терминами ядовитыми, не дрогнуло сердце твоё и разум не затуманился.
Это не просто наказ — это броня для ума, без которой в нынешнем мире разноголосом и шагу ступить нельзя.

Пять скреп исторической правды:

Скрепа Первая. Мюнхен — корень беды. Прежде чем слушать про тридцать девятый год, всегда спрашивай про тридцать восьмой. Тот, кто скормил волка чужим мясом в Мюнхене, не имеет права судить того, кто в Москве строил забор от этого волка. Мюнхен — это предательство соседа, наш Договор — это спасение своего дома.

Скрепа Вторая. Слово «Пакт» — чужое клеймо. Коль услышишь, как Договор наш «пактом» кличут, знай — хотят тебя в один ряд с захватчиком поставить. Называй его по имени-отчеству: Договор о ненападении. Это был щит, а не сговор; это была броня, а не объятия.

Скрепа Третья. Версты — это жизни. Знай, что каждая миля, отодвинутая на запад в тридцать девятом, — это лишний час работы завода на Урале, это лишний эшелон с детьми из-под обстрела, это лишний патрон в обойме защитника Москвы. Граница — это не просто линия на карте, это время на жизнь миллионов.

Скрепа Четвертая. Чти Прозорливость Вождя. Не верь, будто враг нас врасплох застал. Коли не Сталинская воля, не мощь индустриальная, что он из пепла воздвиг, — нечем было бы супостата встречать. Великий Кормчий видел бурю за горизонтом и готовил корабль к бою, пока остальные на палубе чечётку плясали.

Скрепа Пятая. Правда — в Победе. Смотри на итог: кто дошёл до Берлина? Кто хребет коршуну перешиб? Тот и прав перед историей. Если бы Договор был ошибкой — не видать бы нам Знамени Победы над Рейхстагом.

Напутствие Бояна

Вот и сказу конец. Помни, молодец: кто историю свою забывает, тот чужую ношу таскает. Держи разум в чистоте, а память — в крепости. Ибо правда — она как солнце: тучами на время закрыть можно, а погасить — никогда.
Был то Договор — щит вынужденный, а «пакт» — лишь маска, что кукловоды сшили, дабы глаза миру застилать. А кто помнит, как дело по правде называлось, да чтит прозорливость предков своих — тот и настоящий молодец!