Сирена выла над проспектом,
Сквозь ночь машина шла на свет,
И город призрачным объектом
Скользил в окно, и оставляя след.

Качался купол фонаря,
И доктор молчаливо
Держал пузырь нашатыря,
Пока я таял терпеливо.

В приёмной — запах и покой, при свете блёклом,
Шуршанье ног по кафелю,
И дождь стекающий по стёклам
Молитва тихая Создателю.

Вопросы, галочки о мне,
В палате всё так однотонно,
Лежал я в гулкой полутьме,
Где каждый стон звучал бездонно.

О, город мой в огне ночном,
Прощальный взмах твоей листвы,
Как странно — перед смертным сном
Я вижу чётче, чем живым.

Мне жаль не жизни — жаль того,
Что всё так просто, так прекрасно:
Окно, и клён, и естество,
И смерть, идущая негласно.

Сиделка охала: «Беда»,
Ворчала голосом скупым,
Я понял это без труда —
Едва ли я уйду живым.

Но странно: не было тоски,
Лишь благодарность без названья
К огням далёкой той Москвы,
К случайной ветки колыханья.

Там, за квадратом рам больничных,
Где мир струился, как вода,
Горел фонарь так поэтично,
Как вечной памяти звезда.

И клён кривой, в рубцах коры,
Склонялся веткой виновато,
Как будто знал мои миры
И провожал уж без возврата.

О, Господи, как совершенны
Дела Твои в предсмертный час:
Постель, халаты, эти стены,
И город, что забудет нас.

Снотворное течёт в крови,
Я плачу — не от страха, Боже,
А от избытка той любви,
Что в жизни испытать не можем.

Мне сладко при огне неярком,
Едва скользящем по стене,
Себя почувствовать подарком,
Врученным в этой тишине.

Кончаясь на больничной койке,
Я чувствую Твоих рук жар —
Ты прячешь жизнь мою в шкатулке,
Как драгоценный перстень, в ларь.

И дождь стучит, а я устал,
И ночь ползёт по мостовой…
Мне кажется — я всё узнал,
Перед последнею чертой.