Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал рассказывать:
 — Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.

А в своё время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и в театр водил. В театре-то всё и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всём объеме.

А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.  — Откуда, — говорю, — ты, гражданка? Из какого номера?  — Я, — говорит, — из седьмого.  — Пожалуйста, — говорю, — живите.

И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?  — Да, — отвечает, — действует.

И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижёт. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц — привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович.

Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму её под руку и волочусь, что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.

Ну, а раз она мне и говорит:  — Что вы, говорит, меня всё по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.  — Можно, — говорю.

И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.

На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу сидеть, а который Васькин — аж на самой галерке.

Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я — на Васькин. Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то её вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошёл. Гляжу — антракт. А она в антракте ходит.
 — Здравствуйте, — говорю.  — Здравствуйте.  — Интересно, — говорю, — действует ли тут водопровод?  — Не знаю, — говорит.

И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг её и предлагаю:
 — Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.  — Мерси, — говорит.

И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрёт.

А денег у меня — кот наплакал. Самое большое, что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос.

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.

Я хожу вокруг неё, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.

Я говорю:  — Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:  — Нет.
И берёт третье.
Я говорю:  — Натощак — не много ли? Может вытошнить.
А она:  — Нет, — говорит, — мы привыкшие.
И берёт четвёртое.

Тут ударила мне кровь в голову.  — Ложи, — говорю, — взад!

А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Всё равно, думаю, теперь с ней не гулять.  — Ложи, — говорю, — к чёртовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:  — Сколько с нас за скушанные три пирожные?

А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.  — С вас, — говорит, — за скушанные четыре штуки столько-то.  — Как, — говорю, — за четыре?! Когда четвёртое в блюде находится.  — Нету, — отвечает, — хотя оно и в блюде находится, но надкус на ём сделан и пальцем смято.  — Как, — говорю, — надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.

Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.

А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось, народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.

Заплатил. Обращаюсь к даме:  — Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.

А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.  — Давай, — говорит, — я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги.

Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:  — Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не ездют с дамами.

А я говорю:  — Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.

Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.