Мне семьдесят пять, и я всё ещё дочь. Моей маме девяносто семь. Когда почтальонка заходит в наш сельский двор, она всегда на мгновение останавливается и смотрит на нас. Две седые женщины на старой лавке под яблоней.
Мы обе вырастили детей, которые уехали в города за лучшей судьбой. Мы обе похоронили мужей — трудолюбивых, добрых хозяев, чьи руки пахли землёй и усталостью. Мы носим в себе целый век. — Мам, посмотри на нас, — шучу я, когда мы медленно идём к летней кухне. — Хромая ведёт слепую.
Она смеётся тем же звонким смехом, который я помню с детства, когда она умудрялась из ничего накрыть стол для всей семьи и ещё поделиться с соседями.
Но бывает тяжело. Тишина в доме иногда давит. Мои суставы ноют на перемену погоды, когда я помогаю ей подняться с кресла. Её руки дрожат так сильно, что она уже не может застегнуть пуговицы на любимой шерстяной кофте, а глаза видят лишь туман там, где когда-то был сад.
И всё же каждое утро, ещё до того как закипит чайник, она говорит: — Ну что, Анечка? Встаём. Нам подарен ещё один день. Его нужно прожить.
Я смотрю на её хрупкую фигуру, тонкую, как сухая веточка, и удивляюсь её силе. Может быть, я держу её под руку, когда мы идём в дом, но это она держит мою душу. Она пережила голод, восстановление, потери и тревоги сегодняшнего дня. Она решила, что страх — роскошь, на которую у неё нет времени.
Вчера вечером, когда я поправляла ей одеяло, она взяла меня за руку. Кожа была тонкая, как старый пергамент. — Тебе бы отдыхать, доченька, — прошептала она. — В санаторий съездить или спокойно книгу почитать. А ты со мной, как с маленькой…
Я крепко сжала её ладонь. — Мама, моя жизнь здесь. Я не хочу быть нигде больше.
Утром я отдёрнула занавеску и впустила свет. Она улыбнулась в сторону окна. — Посмотри, Анечка. Ещё одно солнце. Ещё один подарок.
И я поняла: я ухаживаю за ней не из долга, а из любви. Любовь — это не громкие обещания. Любовь — это быть рядом. Это честь проводить родного человека до самого дома.
Мне семьдесят пять. Я помогаю ей надеть тёплые тапочки. Поправляю платок. Сажаю у окна. И думаю только об одном: какое это благословение — стареть рядом с женщиной, которая дала мне жизнь.