(Драматическое крещендо в одном действии)

Действующие лица:
• ВИКТОР ГЮГО — Человек-собор. В его голосе рокот океана, в его карманах — крошки хлеба для всего человечества.
• ПРОКУРОР (ТЕНЬ ЖАВЕРА) — Воплощенный Гранит. Человек, сшитый из параграфов, чьё сердце — прямая линия чертежа.
• ФАНТИНА — Сияние, измазанное грязью.
• ХОР НЕСЧАСТНЫХ — Голоса из-под мостовых Парижа.

СЦЕНА ПЕРВАЯ: ТЯЖЕСТЬ СЛЕЗЫ

Сцена представляет собой гигантские весы. На одной чаше — золотой кодекс Законов, на другой — одна-единственная мокрая булка хлеба. Гюго стоит в центре, опираясь на посох, вырезанный из кости старой баррикады.

ПРОКУРОР: Виктор! Ты обвиняешься в подрыве устоев. Ты совершил преступление против логики: ты одел нищету в пурпур величия. Ты сделал каторжника святым, а вора — пророком. Твоя сентиментальность — это яд, который разъедает веру в возмездие. Ты учишь народ, что слеза весит больше, чем буква закона. Ты романтизировал сточную канаву!

ГЮГО: (голос его звучит как орган в пустом храме) Я не романтизировал канаву, господин Судья. Я просто увидел в её отражении небо. Вы называете это сентиментальностью? Я называю это зрением. Правосудие без милосердия — это не порядок, это просто геометрия кладбища. Я воспел Жана Вальжана не потому, что он украл хлеб, а потому, что он сумел пронести сквозь ваш ад свечу, которая не погасла.

СЦЕНА ВТОРАЯ: АНАТОМИЯ ОТВЕРЖЕННОСТИ

Появляется Фантина. Она протягивает руки, её волосы обрезаны, вместо зубов — пустота, но глаза светятся неземным светом.

ФАНТИНА: Он не лгал о нас. Он просто не закрыл глаза, когда мы проходили мимо. Ваша правда — это цифры в отчётах. Его правда — это боль в моих висках.

ПРОКУРОР: (указывая на неё) Вот! Ты выставляешь напоказ уродство, чтобы выжать из нас жалость! Это эстетический шантаж! Порядок держится на страхе, а ты даруешь им надежду. Надежда в руках бедняка — это булыжник, занесённый над вашим окном.

ГЮГО: Булыжник заносит не надежда, а отчаяние. Я лишь перевёл крик этого отчаяния на язык вечности. Вы судите меня за то, что я сделал страдание «красивым»? О нет, я сделал его видимым. Красота — это последний приют для тех, у кого отняли всё остальное. Если мир — это тьма, то моё слово — это пожар, в котором вы, наконец, увидите лица тех, кого вы называли «нулями».

СЦЕНА ТРЕТЬЯ: ВЕРДИКТ ВЕЧНОСТИ

ПРОКУРОР: Твой приговор — забвение в слащавости! Тебя назовут «добрым дедушкой», чтобы не слышать твоего обвинения!

ГЮГО: (выпрямляясь до гигантских размеров) Вы можете называть мою любовь «сентиментальностью», но пока на земле есть хотя бы один ребенок, умирающий от голода, или одна женщина, продающая себя за кусок хлеба, — мои «Отверженные» будут стоять у ваших дверей как неопровержимая улика. Мой закон выше вашего: он написан не чернилами, а кровью и светом.

ХОР НЕСЧАСТНЫХ: (глухо, из-под пола) Мы здесь… Мы есть… Мы — твое эхо…

ФИНАЛ

Гюго делает шаг вперед и дует на свечу, стоящую на столе Судьи. Свет гаснет, но в темноте начинают сиять очертания баррикады, сложенной из книг.

ГОЛОС ГЮГО: (в темноте) Свет — это единственное, что нельзя арестовать.

Занавес падает. Слышен звук разбивающегося стекла и далекий, торжественный звон колокола.
ЗАНАВЕС.