У обрыва, с краю, застыла она, и взгляд ее, туманный, печальный, утонул в дали. Между пальцев, словно в забытьи, она лениво перебирала бледно-голубое пёрышко, крохотное, как осколок неба. Внезапный порыв ветра, дерзкий и неумолимый, вырвал его из ее слабых пальцев, унес прочь, в бездонную синеву. А она не проронила ни звука, не протянула руки, не проследила за его полетом. Сидела, застывшая, словно древняя статуя, вглядываясь в распростершийся внизу город, ни о чем не думая, ни о чем не скорбя.
Пёрышко, невесомое, послушно склонилось к земле, остановившись у ног мужчины. Он поднял его, и в его руках оно приобрело невиданный тяжесть — вес невысказанных слов, несбывшихся надежд, оборванных мелодий. Повертел в пальцах, разглядывая тончайшие прожилки, нежную пушистость, и почувствовал необъяснимое, глубокое родство с этим случайным посланником из чужого мира. Он поднял взгляд, но увидел лишь рассеянную пелену сумерек, обволакивающую далекие шпили, и сердце его наполнилось той же бездонной печалью, что таилась в ее глазах.
Подняв глаза, вдалеке она заметила силуэт, который приближался к ней. Но она не дрогнула, не сбежала. Она просто смотрела.
Он шел медленно, неторопливо, словно знал, что время на его стороне. Каждый шаг казался ему осмысленным, наполненным тихой решимостью. С каждым шагом дистанция между ними сокращалась, но пространство между ними оставалось прежним — наполненным недосказанностью и невысказанными чувствами. Его взгляд был прикован к ней, и в нем не было ни любопытства, ни ожидания, лишь глубинное понимание.
Когда он приблизился, она не отвернулась, не прикрыла лицо руками. Лишь чуть склонила голову, словно приветствуя далекого знакомого, которого, возможно, никогда не встречала. Ее глаза, все еще туманные, словно отражали глубину небесной синевы, не выражали страха или удивления. В них была лишь принятие неизбежности.
Он остановился в шаге от нее, но не протянул руки. Его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на тонкой линии губ, на едва заметном изгибе бровей. Казалось, он читал историю ее жизни в каждом едва уловимом движении. Пёрышко, все еще сжимаемое в его ладони, стало немым свидетелем момента.
Затем он медленно, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, опустил руку, раскрыл пальцы. Пёрышко, легкое и невесомое, снова взмыло в воздух, подхваченное восходящим потоком. Оно закружилось, будто прощаясь, а затем, плавно, словно лодка на спокойной воде, опустилось на землю, между ними.
Они стояли так, не касаясь друг друга, в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра. Две одинокие фигуры на краю мира, связанные невидимой нитью, сотканной из печали, надежд и невысказанных слов. Город далеко внизу мерцал огнями, но казался чужим, далеким, не имеющим отношения к этому молчаливому безмолвию.