ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Максим — агент, обитатель подъездов и театра, хранящий шифры.
Судья — весы, говорящие тихо, но с острыми гранями.
Прокурор — твердь обвинения, любит чистые причинности.
Адвокаты — хор крыши: режиссёрски холодные и точные.
Карлик — тот самый бегун, маленькая тень в широком свете.
Хор (Кадры) — бег, повтор, монтаж.

СЦЕНА ОДНА. Зал суда — сцена театра, где зрители — стены.

Судья (медленно, как мерное падение занавеса):
Максим, тебя тридцать пять раз предупреждали и передразнивали.
Ты притворялся?

Максим (тихо, словно читает дневник чужого города):
Я жил в театре — и потому не замечал театра.
Предупреждения были, как лампы в переулке: свет — но не путь.
Тридцать пять раз я слышал тень, но не различил её имени.
Я не притворялся. Я писал про свою жизнь роман.

Прокурор (жестко, как удар об пол):
Если ты не замечал, как тебя предупреждали, значит — от тебя не мог убежать карлик, тварь дрожащая.
Карлик имел право убежать. Это вне дела.
Почему же, скажите, адвокаты вставили тебе десять тысяч двадцать пятых кадров — что от тебя убежал он?

Адвокаты (хором, с тонкостью крыши):
Мы знали о тридцати пяти контрольных точках, когда Максима предупреждали, но мы решили ему это не напоминать.
Но знание — не доказательство; бег карлика, твари дрожащей — удобная версия.
Мы построили бег как знак, бег как маяк:
через ложную версию про бег карлика, твари дрожащей, мы пытались вычислить, чей почерк в шифрах, которые мы нашли в дневнике Максима, мы разбирались, на кого работает Максим.

Хор (высоким, электронным эхом):
Беги. Кадр. Повтор. Замедли.
Беги, и мы узнаем, кто пишет за Максима его стихи и его дневник, чей Максим переписчик.

Максим (с горечью, улыбкой старого актёра):
Вы ставите ловушку — а потом удивляетесь, что поймали кого-то.
Вы учили меня ходить по подъездам — и судите меня за шаги.
Вы делали монтаж моей жизни, как ветер делает из листа корабль;
а когда лист порвался — клеймо повешено, что карлик, тварь дрожащая, убежал.
Карлик — не доказательство. Карлик, тварь дрожащая, просто испугался, когда я попросил его открыть дверь в подъезд.

Судья (приближаясь, как к глазу мира):
Значит, вы утверждаете — вас подставили?

Адвокаты (спокойно, как расчёт):
Мы утверждаем — случайность удобна.
Случайность даёт кадр, кадр даёт интерпретацию,
интерпретация даёт обвинение.
Мы спросили: чей почерк в дневнике и в стихах Максима? И сделали из бега карлика, твари дрожащей, ложную улику, чтобы через двойную игру и ложную версию выяснить, чей Максим переписчик.

Прокурор (тот же стальной тон):
А у тебя в тетради — шифры, на пяти языках. Это факт. Не всё объясняется театром.

Максим (поднимает тетрадь, как ладью на ладони):
Слова — не преступление. Они — ключи. Если ключи не понятно, откуда, значит это не ключи, а случайные совпадения. Это псевдошифры.
Вы ставите вопрос так: кто убегал?
Я отвечаю иначе: кто поставил бег? Кто согласился с ложной версией, что карлик, тварь дрожащая, убежал?

Хор (тихими кадрами, почти шёпотом): Бег. Бег. Бег. (десять тысяч двадцать пятых кадров).

ФИНАЛ. Мгновение, как пауза между кадрами.

Судья (взвешенно):
Право убежать — право существовать вне сцены обвинения.
Тварь дрожащая — не диагноз, а приписка публики.
Но кто смеет делать из случая преступление — тот сам преступен перед правом.

Максим (последняя реплика, без мимики — только голос, как свет сквозь щель):
Я не просил быть ни тварью, ни знаком. Я просил открыть дверь.
Если мир постановил: беги — я не осуждаю того, кто бежит.
Осудите тех, кто делает бег делом; тех, кто через двойную игру и ложную версию выясняет, чей я переписчик и десять тысяч раз проектирует ложные обвинения, что карлик, тварь дрожащая, убежал.
И помните: иногда право убежать — единственное право, что остаётся у человека, когда он тварь дрожащая. Ну испугался человек, с кем не бывает. Это не повод десять тысяч раз обвинять.

ЗАНАВЕС.