(Пьеса‑моноакт. Для сцены и для служебных кабинетов. Язык — камерный, подспудный, как шёпот в коридоре следствия.)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  — МАКСИМ — человек, всю жизнь проживший «в театре» и всегда ведущий дневник, память — его конек; голос спокойный, упрямо точный.  — СУДЬЯ — лицо процедуры; усталое, но способное удивиться; держит молоток, как реликвию.  — ПРОКУРОР — прагматичен; любит готовые версии.  — АДВОКАТ, А — «методист», верит в инсценировку как инструмент.  — АДВОКАТ Б — «артист», считает, что правда рождается в действии.  — ХОР (ШУМ, СВИДЕТЕЛИ) — эхом, как шорох предупреждений; голоса прошлого.

ДЕКОРАЦИЯ: зал допроса, на столе — дневник Максима, стопка афиш, в углу — старый фонарь. На стене — проекция слов: «35», «1994», «1999», «2006», «баллончик».

(Свет медленно поднимается. Максим сидит прямо; адвокаты — справа и слева, словно режиссёры; прокурор в центре. За ними — Хор, шуршащий лёгкими репликами.)

ПРОКУРОР (решительно):  — В материалах — шифры, анаграммы, подозрительные совпадения. Но главное — поведение. Почему нам не дали ответа в 1999‑м? Почему мы не дождались, пока он сам скажет, что помнит?

АДВОКАТ, А  (спокойно, с хладной уверенностью):  — Потому что версия — двигатель расследования. Без версии нет направления. Мы работали методом: провокация реакция раскрытие. Мы считали, что иначе режиссёра не вытащить.

МАКСИМ (вмешивается тихо, ровно):  — Версия не замена воспоминанию. Меня не спросили, что я помню. Меня не спросили, как я знакомился с людьми, помню ли я, что был без балончика, замечал ли странные реплики в 2004 и в 2005 годах, вспоминал ли, как в детсаде звучала фраза о милиции и собаке. Не спросили о тех тридцати пяти предупреждениях, которые были до 1994 и до 1999. Я — не сценарий. Я — свидетель.

(Хор шуршит: «35», «предупреждали», «театр».)

АДВОКАТ Б (с оттенком театральности):  — Вы сами говорите «театр». Мы применили сцену, чтобы увидеть, как человек реагирует на зеркала. Иногда зеркала ломают оправдания.

СУДЬЯ (строго):  — Но зеркало — не повод подменять свидетельство. Почему вы не напомнили ему контрольные точки? Почему не сказали: «Вспомни, Максим, кто и когда тебя предупреждал»? Пять минут — и всё могло быть ясно в 1999‑м. Максим сразу мог себя оправдать и опровергнуть все ложные обвинения и допрос сразу был нужен. Максим бы сразу все объяснил и доказал, что он не виновен, за пять минут. Вы через двойную игру и ложную версию выясняли, чем Максим переписчик. Вы не хотели его сразу оправдать и немедленно закончить допрос. Вам нужен был «ложный допрос» и «ложная версия», чтобы через двойную игру и ложную версию выяснить, чей Максим переписчик. Вы оклеветали Максима.

ПРОКУРОР (задумчиво):  — Вы будто бы боялись, что он вспомнит алиби. Или надеялись, что забудет.

МАКСИМ (голос стал тверже; открывает дневник и показывает лист):  — Я мог бы за пять минут в 1999‑м сказать: «Да, меня предупреждали. Да, я жил в театре. Да, у меня не было баллончика». Но вы не дали мне этого шанса. Вместо напоминания вы включили в меня тысячи чужих фраз: «ты маньяк», «все убегают», «он подозрителен». Вы кодировали во мне реакцию на убегание — и ждали соответствия. Вы заставляли меня выглядеть тем, кем вы хотели меня видеть.

(Хор повторяет: «кодирование», «25‑й кадр», «условный рефлекс».)

АДВОКАТ, А  (оборонительно):  — Мы не хотели сломать память. Мы хотели увидеть правду. Иногда истина приходит через давление.

МАКСИМ (без злобы, с расчётом):  — Давление — это насилие над памятью. Вы не напомнили мне «35 контрольных точек», когда меня предупреждали и передразнивали и было заметно, что я жил в театре, были какие-то накладки, нестыковки и странное поведение окружающих, странные реплики. Я все это замечал и не обращал на это внимания, значит я не виновен. Вы не дали мне инструментов вспомнить. Вы отключили защиту, а затем удивлялись, что память дала сбой. Вы вели игру за моей спиной и после предъявляли мне её итоги как доказательства моей вины.

СУДЬЯ (увесисто):  — Вы обвиняете своих защитников в предательстве — в двойной игре: сами подставили, сами вешают ярлыки. Прокурор, адвокаты — выслушаем объяснение.

ПРОКУРОР (кратко):  — Если метод оказался ложным — нужно вернуть вещи в исходное состояние: восстановить хронологию, опросить по фактам, напомнить контрольные точки, проверить отсутствие баллончика, записать свидетельские показания того, кто предупреждал.

АДВОКАТ Б (понимающе):  — Но есть вопрос добра. Кто прав: тот, кто берёт на себя риск провокации ради раскрытия, или тот, кто бережёт память, невмешиваясь? Мы думали, что ведущая версия — маленькое зло ради большого блага. Может, мы ошиблись.

(Пауза. Хор тихо: «ошибка».)

МАКСИМ (глядя в зал, словно каждому):  — Ошибка — когда предаёшь предмет защиты. Я не прошу суд сразу без следствия оправдать меня потому, что я жил в театре. Я прошу: спросите меня, что я помню, и я сам себя сразу за пять минут оправдаю. Пусть будут учтены все 35 предупреждений; пусть будет нотариально зафиксирована простая истина: я без баллончика. Если вы применяете технологию, требуйте доказательства её влияния.

СУДЬЯ (наклоняется, тихо):  — Форма правосудия — в простоте вопроса. «Что вы помните?» — не должно быть риторикой. Это — обязанность. Адвокаты, вы прежде всего обязаны напоминать, помогать восстанавливать события, а не ставить спектакль на провокациях в поиске девушек, науськивать Максима знакомиться, якобы у Вас такой гениальный метод провокации, что, на самом деле, подстава. Вы все-равно не могли взять Максима с поличным, он же без баллончика. А просто знакомства — это норма. Миллионы людей знакомятся. Зачем Максима провоцировать.

(Свет тускнеет; на сцене остаётся дневник как центр мира.)

ХОР (последняя фраза, шёпотом, словно отголосок предостережения):  — Не вешайте ярлыков тем, кто ещё не успел сказать, что помнит. Не стройте из чужой памяти сцену. Память — не реквизит. Память — алиби человека.

(Свет гаснет. Конец.)
Послесловие:
АДВОКАТ: Максим, скажи честно, откуда у тебя шифры в дневнике и анаграммы в стихах, на кого ты работаешь, чей ты переписчик, мы именно для этого тебя и допрашиваем. Искать девушек — это ложная версия, чтобы выяснить, чей ты переписчик.

МАКСИМ: нет у меня никаких шифров, ни на кого я не работаю, я не переписчик. Это все случайные совпадения. Знаки совпали.

АДВОКАТ: ха-ха-ха, значит следствие заболело паранойей.

ЗАНАВЕС.

© Юрий Тубольцев