(Суд за «надрыв» и хриплый голос совести)

Пьеса‑однаактник. Для сцены, для школы, для института. Пьеса о голосе, который не умолкает, и о суде, который пытается превратить его в тишину. Написано от лица автора‑классика, внимательного к слову и к звучанию. Рекомендуется к постановке с живой музыкой, но возможна и без неё.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  — ВЛАДИМИР — поэт и певец; голос хриплый, как срезанное дерево; в голосе — и надрыв, и правда.  — СУДЬЯ — олицетворение официальности; его манера рассудительна, но иногда туманна.  — ПРОКУРОР — обвинитель; любит порядок, ясность и «тишину на полках».  — ЗАЩИТНИК — правозащитник музыки; говорит огненно, но разумно.  — ХОР ГОРОДА — несколько голосов: рабочие, студенты, матери, старики; они то поддерживают, то шепчут сомнения.  — РЕДАКТОР — голос цензуры и традиции; сух, почти машинален.  — БАРД (младший) — ученик, чей голос ещё не раскрошился от мира; он слушает и учится.

ДЕКОРАЦИЯ: зал суда, который похож и на площадку, и на кухню, и на балкон театра. На стене — гитара как доказательство. На столе у Владимира — керосиновая лампа и стопка листов с песнями. Свет — режиссерский: холодный в начале, тёплый к финалу.

Сцена открывается. Судья занимает место. Зал шумит — хор шепчет, как море. Владимир сидит спокойно, гитара прижат к бедру, не говорит, но слушает.

ПРОКУРОР (встаёт, обращаясь к залу):  — Перед вами человек, который вместо покоя дал людям надрыв. Вместо убаюкивания — крик. Его голос хрипит, как будто он рвёт что‑то важное; он вещает правду, которую не следует говорить вслух. Мы обвиняем: в растлевающей страсти, в разжигании сомнений, в подрыве спокойного закона жизни.

ХОР ГОРОДА (шепчет, хором):  — Надрыв… Надрыв… зачем он нужен? Зачем нам этот звук, режущий вечер?

ВЛАДИМИР (тихо, почти спетым голосом, но четко):  — Я пою не для того, чтобы вам было легче. Я пою, чтобы вы услышали: вам стало трудно жить, и я просто помогаю назвать это по‑человечески. Надрыв — это не болезнь, это индикатор. Хрип — это тот регистр, где скрывается совесть.

ЗАЩИТНИК (встаёт, жестом просит тишины):  — Господа, суд — не только про сохранение тишины на книжных полках. Это про голос, который сигналит, когда дом загорелся. Его голос — не преступление, а сигнал о том, что что‑то горит. Обвинять же тот сигнал — значит судить пожарный звонок за то, что он звенит.

ПРОКУРОР (непоколебимо):  — Но чин и порядок важны. Песни его — это не планы, не договора; это эмоции, которые толкают людей на суету и неповиновение. Где гарантии, что эти слова не станут топором?

ВЛАДИМИР (смотрит в зал, слова как струны):  — Гарантии? Мои песни — зеркало, а зеркало не может обещать. Оно отражает. Если вам не нравится отражение — не бейте стекло. Посмотрите в себя, а не на меня.

(Хор начинает распевать тихую мятежную фразу — как отголосок старых дворовых песен. Редактор встает, встревожен.)

РЕДАКТОР (сухо):  — Его строки нарушают гармонию общества. Мы требуем ответственности: убрать те строки, что подстрекают к сомнению, то есть — к свободе воли.

ЗАЩИТНИК (с жаром):  — Ответственность музыканта — перед правдой, не перед удобством правящей тишины. Если вам ничего не нужно менять, то вам не нужна и правда. Вы хотите хрустальную декорацию, а не людей с голосами.

Короткая пауза. Судья будто слушает шум города за стенами.

СУДЬЯ (сдержанно):  — Слушайте все: я не ищу жертвенности. Но обществу нужна мера. Может, надрыв — это искренняя боль, но его громкость — это фактор риска. Наше дело — уравновесить.

ВЛАДИМИР (поднимается, его голос теперь ближе к публичной речи, но с интонацией песни):  — Уравновешивать — значит мерить людей в килограммах терпимости. Я не просил, чтобы меня взвешивали. Я писал потому, что видел: люди идут и не спрашивают себя, почему им так тяжело. Кто, если не поэт, спросит? Кто, если не певец со хрипом, даст слово тем, кому слово не дали?

БАРД (младший) (встаёт тихо):  — Он дал мне слово. И я — не хочу, чтобы его молотом раздавили, потому что тогда и мне нечем будет отвечать себе.

(Хор мутнеет: часть его тянется к поддержке, часть — к требованию покоя.)

ПРОКУРОР (решительно):  — Пусть суд спросит: кто дал ему право нарушать общественный ритм? Кто дал ему право разрывать уплотнение спокойствия? Где грань между вдохновением и провокацией?

ЗАЩИТНИК (медленно, стройно):  — Грань там, где человек переходит от слова к действию, от песни к ножу. Но от песни к мысли — это не преступление. Его надрыв — форма честности. Хрип — след употреблённой жизни. Он не призывает к разрушению, он сообщает о сломе.

ВЛАДИМИР (вздыхает, и этот вздох звучит как припев):  — Моя совесть — это тот самый хрип. Я не купил его у вороны. Я заработал его, пройдя по рекам, где не было причалов. Если за честный звук — суд, то судите и сердце, что молчит за удобство.

Сцена: судья взвешивает. Хор вдруг приводит пример — старика, который сказал: «Он мне вернул молодость», и матери, которая ответила: «Он напугал меня, он сказал правду о моём сыне». Противоречие общинно‑личное.

СУДЬЯ (взвешивая):  — Значит, у нас два вердикта: один — о пользе правды, другой — о её опасности. Мы должны решить: признаем ли мы право голоса, который лязгает и режет, или же перепишем меры звуку и ограничим его.

ЗАЩИТНИК (не отступая):  — Я предлагаю следующее: не судить голос за звук, а судить действие. Если песня вызывает убийство — суд должен решать. Если песня вызывает совесть — суду незачем судить.

ПРОКУРОР (с сарказмом):  — Удобно: открытая дверь для всех, кто споёт о беде. Но не все поют для совести. Кто поверит, когда каждый может стать судом?

ВЛАДИМИР (мягко, как урок):  — Кто поверит? Тот, кто оттолкнется от кресла и пойдет в окно света. Вы боитесь самолётов, но самолёты — это не причина не знать небо. Кто боится песни, тот сам ещё не слышал, как она лечит.

(Тишина. Хор затих. Судья закрывает глаза на миг, будто слушает далёкий аккорд.)

СУДЬЯ (медленно):  — Наш вердикт будет не приговором к тишине. Мы признаём, что голос — необходимый раздражитель общественной чуткости. Но каждый голос несёт ответственность за силу. Пусть будет учреждён стандарт: слово — прежде, чем действие; музыка — прежде, чем подстрекательство; и суд — там, где действие перешагнуло берега.

(Пауза. Владимир опускается на стул, берет гитару. Он не поёт песню протеста; он поёт песню про маленькие вещи — про лакомый хлеб, про женщину, про окно. Голос всё тот же — хриплый, трескучий — но в нем есть прощение и память.)

ХОР (тихо, подпевая):  — Он хрипит — и мы слышим совесть. Он рвёт — и мы знаем, что живы.

ЗАЩИТНИК (кланяется):  — Мы требуем: не превращать надрыв в преступление. Пусть закон защищает людей от призывов к насилию, но не от правды, которую поют голоса, обожжённые жизнью.

ПРОКУРОР (смягчается, едва слышно):  — Пускай. Но под контролем разума. Песня — не пилюля бессмысленности. Она лечит, но и умирает, если её не проверять.

ВЛАДИМИР (последняя фраза, как приговор к совести):  — Я не прошу ни прощения, ни помилования. Я прошу слушать. Надрыв — это не крик об оправдании; это просьба: проснись. Если вы услышите — уже поздно не будет.

Свет гаснет на слове «Проснись». Аплодисменты уместны, но не обязательны. На сцене остаётся гитара и керосиновая лампа — символы живого голоса и маленького света.

ЗАНАВЕС.