ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  — СУДЬЯ — усталый от процедур человек; ищет правду, но боится, что она слишком сложная. — ПРОКУРОР — ритор, кулак закона; любит порядок и четкие схемы.  — АДВОКАТ, А и АДВОКАТ Б — два разных типа одного ремесла: один методист, другой артист манипуляции.  — МАКСИМ — тихий, внимательный человек, всю жизнь проживший «в театре», с дневником и памятью, которую пытаются стереть.  — ХОР СВИДЕТЕЛЕЙ — голос общества, шепот, отголоски, иногда единогласный, иногда расплывчатый.

ДЕКОРАЦИЯ. Судебный зал. На стенах — старые афиши и листы бумаги, на столе у Максима — дневник, у адвокатов — папки с пустыми вкладками. Над всем — тусклый свет, похожий на рампу. В углу — экран, на котором мелькают маленькие кадры: цифра «25», снег, бегущий силуэт.

(Занавес открывается. Судья прячет усталость за бумагой. Прокурор встает и делает шаг к трибуне.)

ПРОКУРОР (строго, в голос зала):  — Уважаемые адвокаты, объясните мне, почему вы не спросили у Максима прямым текстом: «Что ты помнишь?» Почему вы не сказали ему — «вспомни, что ты жил в театре, что тебя 35 раз предупреждали, что у тебя не было баллончика»? Почему вы не помогли ему доказать, что он все помнит и знает, что он не виновен, и даже не замечал сотни предупреждений, а вместо этого собрали вокруг него сплетни и сделали из сплетен обвинение?

(Адвокаты переглядываются. Адвокат, А начинает, Адвокат Б подхватывает.)

АДВОКАТ, А  (хладнокровно):  — Наша задача — выяснить не что помнит Максим, а принадлежность его к Вашей, подставляющей нас организации. Кто вкладывает в его строки коды? На чьей он службе как переписчик? Когда у человека в дневнике появляются шифры на пяти языках, а в стихах — анаграммы, простое воспоминание уже не достаточно. Надо понять, чей он агент идей.

АДВОКАТ Б (похлопывая папку):  — Мы действовали незаметно. Мы применили метод двойной игры: создали ложную версию — «он маньяк», подвели «25-й кадр», смонтировали 10 000 вкраплений, чтобы спровоцировать реакцию. Но мы просто шантажируем Максима ложными обвинениями, чтобы он вспомнил, чей он переписчик. Максим это почему-то забыл, что очень странно. Неужели у него потеря памяти? Но разве так бывает? Максим что-то капитально забыл по своей невнимательности. Ему умудрились коварно подложить в его тексты шифры и анаграммы, а он почему-то про это не помнит и это не заметил. Максим считает, что у него нет соавтора, что он писал сам и что никаких шифров и анаграмм у него нет. Но мы же не параноики находить у Максима коды, которых, как он считает, нет.

СУДЬЯ (садится ровно, голос усталый, но громкий):  — Но допрос с самого начала был лишним? Зачем требовать от человека, которого 35 раз предупреждали, которого с детства передразнивали, объясняя ему, что все всё про него знают, давать показания под театральным светом? Он мог за пять минут объяснить: «Я жил в театре, я без баллончика». Зачем вы вместо защиты устроили спектакль обвинений, суету по поиску девушек и вставили 10 000 намеков, что все убегают?

(Хор шепчет: «спектакль… спектакль…»)

АДВОКАТ, А  (отвечая почти обученным тоном):  — Судья, иногда защита — это маска, и чтобы открыть маску, нужна провокация. Если он — переписчик чьих-то смыслов, он не скажет этого в обычном допросе. Надо найти того, кто Максимом управлял. Надо найти руководителя Максима. Это — Ваш человек.

МАКСИМ (поднимает руку; он тих, но голос его прозрачен):  — Вы создавали имитации знакомства, не доигрывая девушек, которые общались без развязки, без кульминации, что является незаконченными действиями. Вы сами внушали мне: «ты маньяк», «все убегают». Вы сделали из моего привычного мира — театра — сцену обвинения. Вы вставили мне тысячи 25‑х кадров с принуждением к даче ложных показаний и ложных признаний — и теперь удивляетесь, что я бредил? Вы не спросили, что я помню. Вы предпочли услышать то, что сами вложили в мое сознание.

ПРОКУРОР (жестко):  — Вы говорите о провокации, но провокация — метод. Метод — не преступление, если он выявляет правду. Вы же, адвокаты, зачем-то упустили момент первичной проверки — простого вопроса: «Ты ли писал в своем дневнике или ты переписывал чьи-то тексты?» Почему вы не позволили ему все вспомнить? Вы не объяснили Максиму, что именно ему надо вспомнить и что именно ему надо объяснить. Максим не понял, что от него требуется и вообще ничего поэтому не вспоминал и не знал, что именно ему надо вспоминать. Вы не напомнили Максиму 35 контрольных точек, которые ему надо было вспомнить, те случаи, когда его предупреждали и передразнивали. То, что Максим не замечал, как его предупреждают, доказывает его невиновность. Вы не доказывали невиновность Максима, Вы выясняли, чей он переписчик через двойную игру и ложную версию.

АДВОКАТ Б (на грани раздражения):  — Потому что Мы не могли прямым текстом объяснить Максиму, что допрос нужен для того, чтобы выяснить, чей он переписчик. Мы вынуждены были сказать Максиму, что допрос нужен для того, чтобы доказать, что от него все убегают, так как он знакомился с девушками. Этот допрос — двойная игра. Это двойной допрос. Мы сразу не опровергли ложную версию про маньяка и убегание, чтобы через двойную игру и ложную версию и не нужный допрос выяснить, чей Максим переписчик.

СУДЬЯ (остановив всех взглядом):  — И всё же — тот, кто на скамье — человек, не текст. Если ему сделали 35 предупреждений, если он жил в театре, если у него нет баллончика — ваши инсценировки превращают дело в фарс. Что важнее: раскрыть, откуда у Максима в текстах шифры, или сохранить человека от самошантажного разрушения?

(Зал притихает. Хор шепчет: «человек… человек…»)

МАКСИМ (мягче, почти с улыбкой усталой):  — Вы хотели знать, на кого я работаю. Я не работаю ни на кого. Шифры в моём дневнике — не послания, а совпадения: я люблю языки, люблю игры слов. Вы увидели в анаграммах заговор, там где был только юношеский азарт. Вы сделали из совпадений сеть, из сети — ловушку. И в итоге: вы обвинили меня в том, что Вам померещилось, у Вас — паранойя. Вы в обычных текстах видите какие-то шифры и анаграммы, которых там нет.

АДВОКАТ, А  (слегка уязвлённо):  — Вы говорите «совпадения», но совпадение не пишет стихов на пяти языках. Это нетривиально.

МАКСИМ:  — Слова — многозначны. В любом слове можно найти шифры на пяти языках. Это все совпадения. Вы думаете, что читаете коды, а это обычный придуманный мной текст, и я его не переписывал и не забыл, что я его переписывал, я его писал сам.

ПРОКУРОР (вытягивает ладонь, требовательно):  — И всё же: зачем вы внедрили 10 000 25-х кадров «ты маньяк» и «все убегают» в его сознание? Что дало вам моральное право перековать реальность человека в лживое кольцо?

АДВОКАТ Б (ответ почти шёпотом):  — Мы искали автора его шифров. Мы думали, что это — меньшая жестокость по сравнению с тем, что он может знать и не сказать. Возможно, мы ошиблись: вместо раскрытия мы создали умозрительную реальность — и в ней погасла память.

СУДЬЯ (подводит итог, голос сдавленный):  — Здесь нет простых ответов. Есть методика, которая переходит в бред. Максим мог просто сразу все вспомнить, если бы ему сразу все объяснили. А Вы исподтишка стали заниматься бредом и ерундой, играть в ложную версию и выяснять случайные совпадения.

(Хор на миг поднимает голос — единый, как вдох.)
ХОР (тихо, но ясно):  — Память — не доказательство, а свидетель. Судите свидетельства, но не калечьте свидетеля.

МАКСИМ (последнее слово, усталое и чистое):  — Я жил в театре. Я видел, как люди играют роли до тех пор, пока не перестают понимать, где они. Я и не маньяк и не переписчик чьих-то кодов. Я писатель собственных совпадений. Если вы хотите что-то выяснить — начните с простого: спросите у человека, что он помнит, а не встраивайте по методике 25-го кадра десять тысяч ложных обвинений. Если я не замечал, что меня предупреждают, значит я не виновен.

(Суд оказывается в паузе. Свет постепенно тускнеет. Занавес не опускается — он остаётся приоткрытым, как будто приглашая к разговору дальше.)

АВТОР (за кулисами, голос как вешняя печать):  — Двойной допрос не разгадал тайну принадлежности; он вскрыл нравственную дилемму: пустое применение разных методов ни к чему не приводит, гораздо проще просто спросить у человека — «что ты помнишь» и напомнить ему контрольные точки, которые нужно вспомнить.

(Занавес медленно опускается. В зал доносится шорох страниц — чьих-то дневников, которые кто‑то осторожно перелистывает.)