Котенок в пустом доме*…

Умереть — котенку было б в милость:
что еще осталось для котенка
в опустевшем доме.
Коготки точить и рвать обои.
К мебели ласкаться, — все пустое.
В доме ничего не изменилось,
но как будто стало все иное;
ничего не уносили вроде,
а просторно, словно в огороде.
В сумерках уютный свет не льется…
Спит котенок, ушко чуть дрожит:
все шаги на лестнице — чужие,
и чужие руки положили
в мисочку отваренную рыбку.
В час привычный
с радостной улыбкой
не подбросил киске
пробку с ниткой — давний друг…
играли и играли,
только друга вдруг нигде не стало…
Все шкафы исследовал котенок;
не ленясь смотрел на каждой полке;
под диван протиснулся — без толку.
Наконец на свой котячий страх
преступил запрет и стал искать
друга на столе среди бумаг.
Что осталось? — Ждать: лежать и спать.
Друг уехал.
Друг застрял в гостях…
Вдруг забыл скучающего киску.
Он вернется — с просьбой о прощеньи.
Без прыжков, без радости, без писка,
медленным движением хвоста
мы простим; и отвернемся к миске.
…

КАРТА*

Плоская, как стол,
на котором лежит.
Ничто под ней не шелохнется
и не переменит места.
Над ней — от простого человеческого дыхания
не взвихрится воздух
и ничто ее чистых цветов не нарушит.
Даже моря всегда приветливо синие
у истерзанных берегов.
Все тут небольшое, доступное, близкое.
Могу вулкан придавить ногтем,
по люса погладить, не надевая перчаток,
могу одним взглядом
охватить любую пустыню
вместе с рекой, которая вот она, рядом.
Бор обозначен тремя сосенками,
в которых трудно заблудиться.
На востоке и на западе,
выше и ниже экватора тихо —
слышно, как пролетит муха,
а в черненьких точках мушиных следов
живут себе люди.
Массовые захоронения и неожиданные развалины —
не на этой картинке.
Границы государств чуть заметны,
как будто еще не решили: быть или не быть.
Я люблю карты за то, что врут.
За то, что не подпускают настырную правду.
За то, что великодушно, с незлобивой усмешкой
расстилают для меня на столе мир
не от мира сего.