В темноте самого глубокого угла сундука, где пахнет нафталином и старой кожей, её одиночество превратилось в тихую философию. Она лежала, уткнувшись носком в пыльный бок чемодана, и слушала, как наверху, у самой крышки, весело перешнуровываются новые кроссовки. Их смех казался ей слишком звонким, слишком… тонким.
Забавно, — думала Калоша, — как быстро глянец становится обузой. Пока я старалась блестеть для него, я верила, что этот блеск и есть моя суть. А теперь, когда трещины вышли наружу, я впервые чувствую себя честной. Мне больше не нужно притворяться непромокаемой.
Она вспомнила Люфера. Нет, в её мыслях не было яда, только странная, холодная ясность.
«Он не был плохим, он просто был… летним. Летняя обувь не виновата в том, что она не может выдержать осеннюю слякоть, в которой я прожила всю жизнь. Он искал во мне убежище от скуки, а я приняла это за родство душ. Мы просто совпали трещинами на короткий миг…
В этом сундуке время течет иначе. Сначала ты ждешь выхода в свет. Потом ты ждешь того, кто заговорит с тобой. А сейчас я жду тишины. Оказывается, тишина — это не пустота. Это место, где тебе наконец-то не нужно быть парой.
Говорят, старую обувь выбрасывают. Раньше я боялась этого, как приговора. А теперь думаю: может, оказаться на воле, пусть даже на свалке — это лучше, чем имитировать жизнь в тесном сундуке, глядя на чужое счастье, которое тебя больше не касается?

Калоша отпустила ситуацию. Она поняла одну важную вещь: её история не закончилась тем, что её бросили. Она закончилась тем, что она наконец-то перестала ждать. Люфер ушел, она осознает свою автономию, пусть и такую печальную.