Ночами она становилась большой сизой птицей,
Парила над миром и знала зарок непреложный:
Вернуться с восходом, испить отвар медуницы,
Чтоб снова увидеть, как втянутся перья под кожу.
И жить человеком. Обычно готовить завтрак.
Гладить мужу рубашки, вышучивать небылицы.
Варить утром кофе с гвоздикой и пряной травкой,
Умываться густым молоком вороной кобылицы.
Он долго не знал, крепко спал и сначала не верил,
Считал дикий запах и хлопанье крыльев — из снов.
Их постель была выстлана пухом со дна ущелий.
Но однажды, застав волшебство превращенья,
Поседел… в нём разбились основы основ
В горьких мыслях, в прогорклости слов.
Он увидел болезнь и плыл сам в опасном дурмане:
Он прочел в пожелтевшем талмуде как надо спасать!
И вот только она растворилась в полночном тумане, —
От свечей гробовых наложил колдовскую печать.
Под утро она возвращалась в восточные окна,
Любуясь зарей, встречая в полёте восход.
Но напрасно сегодня стучалась крылами о стекла, —
Он повесил замок на единственный вход.
Она не ослабла: всю силу защитного круга
Способен мгновенно сломать фиолетовый взгляд.
Но стали барьером родные предавшие руки —
Этот огненный след стал прочнее любых преград.
Он оставил её замурованной в утреннем небе,
В паутине лучей среди призрачных звёзд.
И остался один, как ненужный изломанный стебель,
Где-то там, в глубине чьих-то брошенных гнёзд.
Птица-оборотень
© Двенадцать струн 171
