В 1957 году я служил старшим лейтенантом на дизель-электроходе «Обь», флагмане Второй комплексной антарктической экспедиции. По документам мы числились мирной научной миссией. На борту действительно находились учёные из Академии наук СССР: океанографы, геологи, гляциологи. Они ходили по палубе в полярных куртках, щурились от слепящего солнца и обсуждали толщину ледяного панциря и пробы грунта. Мы, военные моряки, почти не обращали на них внимания. У нас была своя задача, и она не имела ничего общего с наукой.

Нас отправили в Антарктиду не за пингвинами. Нас отправили на охоту. И приказ был один: открывать огонь на поражение по любому неопознанному подводному объекту. Но когда лёд начал трещать под килем не от холода, а от того, что шевелилось под ним, мы поняли, что теперь охотится уже не наша команда.

Наш поход курировало не только Главное управление Северного морского пути, но и Главное разведывательное управление Генерального штаба. Капитан первого ранга Николай Фёдорович Соколов был кадровым офицером-подводником, а не полярным исследователем. И наш «научный караван» сопровождали два эсминца проекта 30-бис и подводная лодка проекта 611. Такое сопровождение для доставки тракторов и провизии на станцию «Мирный» было, мягко говоря, избыточным.

Мы вышли из Калининграда в конце 1956 года. Переход через тропики изматывал: в стальных коридорах корабля стояла невыносимая духота. Но чем южнее мы продвигались, тем холоднее становился воздух. Вода за бортом сменила цвет с тёмно-синего на свинцово-серый. Первые айсберги встретили нас на подходе к морю Дейвиса — огромные ледяные горы, молчаливые и равнодушные, проплывали мимо. От них веяло древним холодом, словно сама вечность смотрела на нас пустыми глазницами.

Началась рутинная работа. Как штурман, я отвечал за прокладку курса в этих опасных водах. Каждый день был похож на предыдущий: вахта, работа с картами, вычисление поправок на дрейф, короткий сон. Радиоэфир был чист, если не считать наших закодированных передач. Вокруг на сотни миль — ни души. Только три наших корабля и подводная лодка, идущая где-то под нами.

Странности начались через две недели после входа в паковые льды. Первым их заметил акустик с эсминца «Гневный», старший матрос Юдин. Он доложил о странном звуке — не шуме винтов, не треске льда, не крике живого существа. Это был низкочастотный импульс, повторяющийся с идеальной периодичностью: раз в 17 секунд. Сигнал был слабым, на грани слышимости аппаратуры того времени, и исходил с огромной глубины, куда не могли погружаться подводные лодки. Сначала этому не придали значения: океан — место шумное, полное загадок. Юдину приказали продолжать наблюдение.

Через два дня тот же сигнал зафиксировала наша гидроакустическая станция на «Оби». Ещё через день — акустики на втором эсминце и на подводной лодке С-178. Периодичность сигнала не менялась, но его источник, судя по пеленгу с четырёх точек, медленно перемещался. Он двигался под шельфовым ледником, куда не проникал солнечный свет, где давление могло раздавить стальной корпус, как яичную скорлупу. Он шёл параллельно нашему курсу.

Капитан Соколов был мрачнее обычного. Он часами просиживал в радиорубке, слушая доклады с кораблей сопровождения. Учёные на борту ничего не знали. Для них это был обычный поход. Профессор Арсений Петрович Филатов, руководитель научной группы, седовласый и энергичный океанограф, несколько раз пытался заговорить с капитаном: — Почему мы так часто меняем курс? Почему эсминцы подходят так близко к борту?
Соколов отделывался общими фразами о сложной ледовой обстановке, но мы, офицеры, видели напряжение на его лице. Вечерами в кают-компании стало тише. Все понимали: происходит что-то нештатное. Приказ о соблюдении радиомолчания стал ещё строже. Любые переговоры между кораблями велись только с помощью светового семафора или через посыльного на катере, если позволяла ледовая обстановка. Мы были отрезаны от мира — наедине с ледяным безмолвием и странным импульсом, исходящим из бездны.

Через неделю произошло второе событие. Оператор гидролокатора на «Оби», мичман Колесников, доложил о контакте. На экране старого британского «Аздика» — аппарата, полученного ещё по ленд-лизу, — появилось несколько нечётких, расплывчатых отметок. Они двигались. С невероятной скоростью. Колесников, опытный специалист, прошедший войну, клялся, что никогда такого не видел. Объекты совершали манёвры, невозможные для любой подводной лодки: за считаные секунды меняли глубину с тысячи метров до двухсот, разворачивались почти на месте и двигались со скоростью не менее ста узлов. Для сравнения: самые быстрые подводные лодки того времени едва развивали скорость в двадцать узлов под водой.

Соколов приказал поднять боевой расчёт по тревоге. На эсминцах расчехлили орудия. Подводной лодке С-178 было приказано лечь на боевой курс и приготовиться к торпедной атаке. Но атаковать было некого: отметки на экране локатора исчезли так же внезапно, как и появились.

В ту ночь никто не спал. Напряжение достигло предела. Мы шли по ледяному полю, и казалось, что под нами, в чёрной воде, кипит неведомая жизнь.

Утром с «Гневного» пришла радиограмма, от которой у меня по спине пробежал холодок. Ночью у них отказал магнитный компас. Стрелка не просто сбилась — она вращалась как сумасшедшая. В то же время все часы на борту эсминца — и механические, и электрические — остановились. Это продолжалось около трёх минут. Потом всё пришло в норму. Никто не мог объяснить, что это было. Электромагнитная аномалия? Но откуда ей взяться посреди океана, вдали от источников мощного излучения?

Капитан Соколов связался с командиром подлодки, капитаном третьего ранга Дектёревым. Приказ был кратким: погрузиться на максимально безопасную глубину и провести разведку в секторе, где наблюдались аномальные контакты. С-178 ушла под воду, и на несколько часов воцарилась тишина — ещё более гнетущая, чем раньше. Мы ждали. Каждый шорох, каждый треск ледяной обшивки за бортом заставляли нас вздрагивать.

Ближе к вечеру от Дектерёва пришло первое сообщение. На глубине 400 метров гидроакустики зафиксировали те же низкочастотные импульсы, но теперь они были гораздо громче. Источник находился прямо под ними, на глубине полутора километров, и он был не один. Аппаратура показывала как минимум три источника, которые двигались строем, как корабли в кильватере. Дектёрёв запросил разрешение на использование активного гидролокатора для точного определения дистанции и характеристик целей. Соколов дал добро, хотя это было рискованно: активный импульс сонара выдавал местоположение нашей лодки.

Через пятнадцать минут пришла вторая радиограмма. Она состояла всего из нескольких слов. Когда радист передал мне расшифрованный текст, я не поверил своим глазам. Я трижды перечитал его, прежде чем отнести капитану. Соколов молча взял листок. Его лицо окаменело. Я до сих пор помню каждое слово, выведенное карандашом на бланке:
*«Наблюдаю цель. Размеры гигантские, движется. Это не техника. Повторяю: это не техника. Акустический портрет — он живой».*

В штурманской рубке стояла такая тишина, что было слышно, как от едва заметной качки скрипит под ногами палубное покрытие. Соколов несколько раз перечитал сообщение, словно пытаясь найти в нём другой, более приемлемый смысл. Его обычно суровое и непроницаемое лицо превратилось в маску. Он медленно поднял голову и посмотрел на меня, а затем на старшего радиста, мичмана Воробьёва. В его взгляде не было ни страха, ни растерянности — только холодная, предельная сосредоточенность, какая бывает у человека, столкнувшегося с абсолютно невыполнимой, но реальной задачей.

Капитан не произнёс ни слова. Просто взял бланк радиограммы, сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман кителя. Затем подошёл к переговорному устройству. Его голос звучал ровно и безэмоционально, но в этой ровности чувствовалась сталь: — Всем постам: режим полного радиомолчания. Работать только на приём. Любую передачу в эфир считать государственной изменой. Связь с С-178 поддерживать исключительно по зашифрованному звукоподводному каналу. Мичману Воробьёву — лично контролировать канал связи. Штурману Алфёрову — проложить курс для эсминцев. Взять нас в плотное кольцо. Дистанция — пять кабельтовых. Выполнять!

Приказы были отданы, и механизм пришёл в движение. Эсминцы начали манёвр, поджимая наш тихоходный дизель-электроход. Их силуэты на фоне серого полярного неба и белых льдов выглядели угрожающе. Они были готовы к бою. Но с кем? С живым существом размером с линкор? Сама мысль казалась бредовой.

Я стоял у карты, делая вид, что поглощён работой. Но всё моё внимание было приковано к динамику, из которого раз в несколько минут доносились треск и шипение подводной связи, а затем напряжённый голос Дектёрева. Соколов разговаривал с ним лично, забрав микрофон у радиста. Он требовал подробностей, сухих фактов, а не эмоций.

Информация, которую он передавал, не укладывалась в голове. Акустики его подводной лодки с помощью направленных микрофонов смогли выделить и записать звук, исходящий от объектов. Это был не шум механизмов — это были ритмичные низкочастотные толчки, как будто там, в непроглядной тьме, под давлением в сотни атмосфер, бились три гигантских сердца. Частота сокращений была невероятно низкой — примерно два удара в минуту. Кроме того, аппаратура фиксировала постоянный низкий гул, похожий на тот, что издают киты, но на несколько октав ниже, на самой границе человеческого слуха. Гул создавал ощутимую вибрацию, которую экипаж подлодки чувствовал всем телом.

Самым страшным был отчёт об активной эхолокации. Посылаемый сонаром импульс не отражался от объектов так, как должен был отражаться от металлического корпуса. Значительная часть энергии поглощалась. Отраженный сигнал был слабым, размытым, как будто цели были покрыты мягким амортизирующим материалом. Контуры объектов на экране осциллографа были нечеткими и постоянно менялись. Дектёрёв сказал, что это похоже на попытку прощупать сонаром гигантский кусок студня. Но этот «студень» был огромен: по предварительным расчётам, длина каждого из трёх объектов составляла не менее двухсот метров. Они двигались строем, сохраняя идеальную дистанцию друг от друга. И после импульса нашего сонара — остановились. Просто замерли на глубине полутора километров и затихли. Они словно прислушивались, обнаружив чужое присутствие.

Именно в этот момент капитан Соколов принял решение, которое удивило всех нас. Он приказал вахтенному офицеру вызвать в штурманскую рубку профессора Арсения Петровича Филатова.

Когда учёный вошёл, он был явно недоволен: — Николай Фёдорович, что-то срочное? У меня калибровка гравиметра. Очень важный этап.

Соколов молча протянул ему стопку бумаг — расшифровки докладов Дектёрева и распечатки данных с гидроакустических постов. Филатов начал читать, и выражение его лица постепенно менялось: сначала недоумение, потом профессиональный интерес, сменившийся глубочайшим изумлением. Он несколько раз подходил к столу, раскладывал листы, что-то чертил на полях карандашом, бормотал себе под нос научные термины. Наконец он поднял на Соколова глаза, в которых не осталось и тени прежней академической спеси: — Николай Фёдорович, если эти данные верны, если это не ошибка аппаратуры и не массовая галлюцинация, то мы имеем дело с формой жизни, которая не просто неизвестна науке — она невозможна с точки зрения известных нам законов биологии и физики. Масса такого организма, его энергетический обмен — это не укладывается ни в какие рамки. А тот факт, что их трое и они движутся строем, указывает на коллективное разумное поведение.

Его слова упали в тишину рубки, как камни. *«Разумное поведение»*. В этот момент пришло новое сообщение от Дектёрева:
*«Объекты начали движение. Идут на нас. Скорость — 30 узлов. Меняют глубину. Идут вверх».*

Соколов мгновенно отреагировал: — С-178, немедленно всплывайте! Полный вперёд! Эсминцам — приготовить к бою глубинные бомбы.

Начался самый долгий час в моей жизни. По связи мы слышали прерывистое дыхание Дектёрева, который отдавал команды экипажу. Он докладывал, что объекты преследуют его, не отставая. Они поднимались из бездны с той же скоростью, что и лодка. Давление за бортом падало, но напряжение внутри стального корпуса только нарастало. Мы замерли у бортов, вглядываясь в серое крошево льда и ожидая увидеть из-под воды рубку нашей подводной лодки.

Наконец, примерно в полумиле от нас, лёд начал вздыматься. С оглушительным треском на поверхность вырвался чёрный мокрый корпус С-178. Она шла на полном ходу, оставляя за собой широкий пенный след. Всплытие было экстренным, почти аварийным, но главное — она была на поверхности. Преследователи, кем бы они ни были, остались под водой. Они не последовали за лодкой. Как только она вышла из зоны паковых льдов на относительно чистую воду, погоня прекратилась, объекты развернулись и ушли обратно на глубину.

Когда С-178 подошла к нашему борту, мы увидели, что с ней что-то не так. Её корпус, обычно гладкий и чёрный, был покрыт длинными глубокими царапинами — от носа до кормы, как будто гигантская кошка точила об него когти. Металл был не просто поцарапан — в нескольких местах он был буквально вырван клочьями. Но это было не самое страшное. Весь её левый борт от ватерлинии и выше был покрыт отвратительной серо-зелёной слизью. Она была густой, комковатой, и даже на расстоянии ста метров мы чувствовали исходящий от неё слабый тошнотворный запах — смесь гниющей рыбы и озона. Слизь не просто покрывала металл — она жила. В тусклом свете полярного дня было видно, как она слабо пульсирует, сокращаясь и расширяясь в едином медленном ритме. А в некоторых местах испускала едва заметное болезненное фосфоресцирующее свечение.

Капитан Соколов немедленно приказал Дектёрёву остановить дизели и ждать. Профессор Филатов, забыв обо всём, стоял на мостике с биноклем и не отрываясь смотрел на подводную лодку. Его руки дрожали: — Образцы… Мне нужны образцы этой биомассы!

Немедленно спустили моторную лодку. В неё села группа матросов в костюмах химзащиты, а с ними и сам профессор Филатов, наспех натянувший такой же неудобный прорезиненный комбинезон. Когда катер приблизился к борту подлодки, произошло нечто такое, от чего кровь застыла в жилах: слизь на корпусе, до этого пульсировавшая медленно и равномерно, вдруг изменила ритм. Пульсация участилась, свечение стало ярче. Она словно почувствовала приближение людей, словно смотрела на них.

Приказ никто не отменял. Катер медленно, на малых оборотах, подошёл к борту. Профессор Филатов жестами руководил действиями матросов. Один из них, молодой парень по фамилии Овечкин, взял длинный металлический багор со стальным скребком на конце. Мы на мостике «Оби» прильнули к биноклям. Расстояние было не больше ста метров, и в оптику было видно всё в мельчайших деталях. Было видно, как дрожат руки матроса Овечкина, когда он подносит скребок к серо-зелёной массе. В тот момент, когда металл коснулся слизи, она отреагировала: пульсация в этом месте прекратилась. Сгусток уплотнился и стал твёрже. Овечкин надавил сильнее, пытаясь отделить хотя бы небольшой фрагмент. Слизь не поддавалась. Тогда он с силой провёл скребком по корпусу — и мы увидели, как отвратительная субстанция растянулась, как живая ткань, образовав тонкие вибрирующие нити, прежде чем кусок размером с кулак наконец отделился и упал на скребок. В тот же миг вся масса на борту вспыхнула ярким изумрудным светом, и до нас донёсся тонкий высокий звук — свист или визг, от которого пробирало до костей.

Второй матрос подставил герметичный свинцовый контейнер, и Овечкин сбросил в него образец. Крышку тут же задвинули, катер пошёл обратно. И только когда он отошёл от лодки метров на двадцать, мы заметили неладное: матрос Овечкин застыл в неестественной позе. Он стоял на ногах, но не двигался, уронив багор на дно катера. Он смотрел прямо перед собой на свинцовый контейнер, и его широко раскрытые глаза были совершенно пустыми. Профессор Филатов что-то кричал ему, тряс его за плечо, но тот не реагировал.

По трапу Овечкина занесли на «Обь» уже на руках. Он был в состоянии полного ступора. Корабельный врач, капитан медицинской службы Игорь Степанович Беляев, осмотрел его прямо в медпункте. Диагноз был неутешительным: полное отсутствие реакции на внешние раздражители, зрачки не реагировали на свет, пульс был слабым и редким, температура тела упала до 35,2 °C. Матрос Овечкин был жив, но находился без сознания. Он превратился в живую статую. Остальные члены экипажа катера жаловались на сильную головную боль, тошноту и металлический привкус во рту. Их немедленно изолировали в отдельном кубрике.

Контейнер с образцом подняли на борт с соблюдением всех мыслимых и немыслимых мер предосторожности. Его поместили в специально оборудованное помещение — один из рефрижераторных трюмов, где поддерживалась температура –20 °C. Профессор Филатов, несмотря на явный риск, настоял на немедленном начале исследования. Под его руководством внутри трюма соорудили изолированный бокс из толстого плексигласа. Все манипуляции с контейнером должны были проводиться только с помощью встроенных в стенку бокса резиновых перчаток.

Тем временем Соколов решал другую, не менее сложную задачу: что делать с экипажем С-178? Дектёрев по рации докладывал, что ситуация на борту ухудшается. Слизь начала просачиваться внутрь через микротрещины в уплотнителях люков. Запах в отсеках стоял невыносимый. Уже у двенадцати членов экипажа наблюдались симптомы, схожие с теми, что были у команды катера: головные боли, дезориентация, зрительные и слуховые галлюцинации. Они были заперты в стальном ящике вместе с этой заразой. Эвакуировать их на «Обь» или на эсминцы означало распространить эпидемию на всю экспедицию.

Решение Соколова было жестоким, но с военной точки зрения единственно верным: он объявил подлодку зоной строгого карантина. Любые контакты запрещены. Снабжение продовольствием и медикаментами — бесконтактным способом, на надувной лодке, которую потом сжигали. Экипажу С-178 приказали оставаться на борту и бороться за живучесть корабля. Дектёрёв молча принял приказ. Мы все понимали: это смертный приговор для 120 человек. Их оставили умирать, чтобы спасти остальных.

Пока на борту разворачивалась эта трагедия, гидроакустики не сводили глаз со своих приборов. Их доклады не предвещали ничего хорошего: три объекта, ушедшие на глубину после погони за подлодкой, вернулись. Они не приближались — нет, они заняли позицию прямо под нами. Один объект расположился точно под килем С-178, два других — под эсминцами на глубине около 800 метров. Они просто висели там, в толще воды. Их гигантские сердца снова начали биться в своём медленном, ужасающем ритме. Они ждали, словно охраняли свою часть, свою частицу, которую мы забрали у них и принесли на свой борт.

Профессор Филатов, запершись в своём ледяном трюме, приступил к работе. Через толстое смотровое окно мы видели, как он вскрывает свинцовый контейнер. Внутри, на дне, лежал серо-зелёный комок. Даже при минусовой температуре он не замёрз — продолжал слабо пульсировать и светиться. Филатов решил для начала провести самый простой тест: попытаться отделить от образца микроскопическую часть для анализа под микроскопом. Он взял длинный стальной пинцет и тонкий скальпель. Мы наблюдали за его действиями на маленьком экране камеры, установленной внутри бокса. Изображение было чёрно-белым и зернистым. Было видно, как кончик скальпеля приближается к образцу. Как только металл коснулся поверхности слизи, произошло то, чего никто не ожидал: образец резко сжался, а затем из него вырвался звук. Не тот высокий визг, который мы слышали раньше. Это был пронзительный модулированный крик, состоящий из сотен разных тонов одновременно. Он был настолько громким и неожиданным, что динамики на нашем посту наблюдения захрипели и вышли из строя.

Профессор Филатов отшатнулся от бокса, зажимая уши руками. Но это было только начало. В ту же секунду, когда раздался этот крик, по всему кораблю зазвонили телефоны внутренней связи. Я схватил трубку. Это был оператор гидроакустической станции. Его голос срывался на крик: — Они идут! Все три цели! Резкое изменение глубины! Скорость — 150 узлов! Идут на нас! Прямо на нас!

Я посмотрел на радар эхолота: три красные точки с бешеной скоростью неслись из бездны прямо к нашим кораблям. До столкновения оставались секунды.

В тот же момент, когда акустик закричал в трубку, корабль содрогнулся. Это был не удар и не взрыв — словно гигантское существо из глубин чиркнуло брюхом по нашему килю. Раздался оглушительный скрежет рвущегося металла, и весь корпус «Оби» — все 20 000 тонн водоизмещения — подбросило вверх, а затем с силой швырнуло на левый борт. Я не удержался на ногах и пролетел через всю рубку, ударившись плечом о переборку. Вокруг царил хаос: с потолка сыпалась штукатурка, погас свет, и рубка погрузилась во тьму, которую лишь изредка прорезали искры из повреждённых электрощитков. Через секунду включилось аварийное освещение, и тусклый красный свет выхватил из темноты страшную картину. Капитан Соколов, вцепившись в поручень машинного телеграфа, пытался удержать равновесие. Несколько офицеров лежали на палубе. Зазвучали аварийные сирены, и их вой смешался с криками людей и скрежетом искорёженного металла. Корабль получил сильнейший гидроудар. Но это было только начало.

Я подполз к иллюминатору и посмотрел в сторону, где находилась подлодка С-178. То, что я увидел, навсегда врезалось в мою память: ледяное поле вокруг субмарины буквально вскипело. Из воды прямо напротив лодки вырвалось нечто огромное, тёмное и гладкое. Оно не показалось целиком — лишь на мгновение над поверхностью взметнулся исполинский горб, с которого потоками стекала вода. Он был не зелёным, как слизь, а почти чёрным, блестящим, как мокрый базальт. Размером этот горб был больше самой подлодки. Он не ударил её — он просто накрыл её собой. И в следующий миг С-178 — 120 человек экипажа, вся эта многотонная стальная машина — с невероятной, чудовищной силой ушла под воду. Не было ни взрыва, ни криков, которые могли бы до нас долететь. Лодка просто исчезла, провалилась в бездну, как будто её и не было. На её месте остался лишь гигантский водоворот, жадно засасывающий обломки льда.

Затем поверхность снова стала спокойной. Одновременно с этим поступили доклады с эсминцев: их тоже тряхнуло, но основной удар пришёлся мимо. У «Гневного» был повреждён винт и погнут вал, у второго эсминца вышло из строя всё навигационное оборудование. Наш «Обь» пострадал сильнее: течь в двух носовых отсеках, потеря хода из-за повреждения рулевого управления, многочисленные мелкие возгорания по всему кораблю. Аварийные бригады боролись за живучесть судна.

Атака, если её можно так назвать, длилась не более 30 секунд и прекратилась так же внезапно, как и началась. Акустики доложили, что три объекта, не сбавляя скорости, прошли под нашим ордером и теперь снова уходят на глубину. Они не пытались нас уничтожить. Они пришли за своей частью. Они забрали подлодку, помеченную их биомассой, и ушли.

Когда экстренные ремонтные работы позволили немного стабилизировать ситуацию, я связался с ледяным трюмом, где находился профессор Филатов. Он был жив, но сильно напуган. Ударной волной его отбросило от бокса, но он не пострадал. Дрожащим голосом он сообщил, что, как только подводные объекты начали удаляться, образец в контейнере перестал кричать. Он просто затих, а потом начал меняться. На наших глазах, которые транслировались камерой, серо-зелёная субстанция теряла упругость, расплывалась, превращаясь в мутную, дурно пахнущую жижу. Свечение полностью исчезло, пульсация прекратилась. За десять минут образец полностью разложился, оставив после себя лишь немного зловонной воды.

Придя в себя, Филатов выдвинул теорию: мы имеем дело не с отдельными организмами, а с единой распределённой системой, своего рода коллективным разумом. Образец на борту был не просто куском плоти, а чем-то вроде выносного нервного узла или органа чувств. Почувствовав угрозу, он послал сигнал — крик боли и ужаса. Основные тела отреагировали на этот сигнал мгновенно и рефлекторно, как человек, отдёргивающий руку от огня. Их целью было не уничтожить нас, а устранить источник раздражения и вернуть утраченную часть. Они забрали лодку, потому что она стала частью их системы, чужеродным телом, вросшим в их организм.

Капитан Соколов слушал этот доклад с каменным лицом. Научные теории его не интересовали. Он потерял 120 человек и боевой корабль. Он был военным, и ему нужно было действовать. Первоочередной задачей стала связь с Москвой. Ремонт радиостанции занял почти шесть часов. Всё это время мы дрейфовали во льдах, беспомощные и уязвимые. Эсминцы кружили вокруг нас, как два раненых волкодава. Наконец связь была восстановлена. Соколов лично два часа шифровал радиограмму. Я ему помогал. Текст был сухим, лишённым эмоций, но от каждого слова веяло ужасом произошедшего. Он докладывал о контакте с неопознанными подводными биологическими объектами, об их враждебных действиях, о своих действиях, о потере С-178. Запрашивал разрешение на прекращение операции и немедленное возвращение на базу.

Ответ пришёл через три часа — три часа мучительного ожидания, за которые каждый из нас, наверное, постарел на несколько лет. Когда радист принёс расшифровку, Соколов прочитал её, и его лицо посерело. Он молча передал бланк своему помощнику, капитану второго ранга Белову. Я стоял рядом и тоже смог прочитать текст. Ответ из Генерального штаба был кратким и не допускал двоякого толкования:
*«Возвращение запретить. Операцию продолжить. Вам надлежит уничтожить объекты. Разрешаю применение специального боеприпаса — изделия Б-5. Координаты цели определить самостоятельно. Конец связи».*

Я не знал, что такое изделие Б-5. Никто из младших офицеров не знал. Но я видел лица Соколова и Белова. На них не было ни облегчения, ни решимости — только страх. Глубокий, животный страх, которого я никогда раньше не видел у этих закалённых войной людей.

Капитан Соколов медленно взял бланк, скомкал его в кулаке и сказал в пустоту: — Они всё знали. Они с самого начала всё знали.

Стало ясно: наша экспедиция не была ни научной, ни даже разведывательной. Мы с самого начала были приманкой, а теперь нам приказали нажать на кнопку, последствий чего боялись даже те, кто отдал этот приказ.

На эсминец «Гневный» по световому семафору был передан приказ: подготовить к применению изделие Б-5. Оттуда ответили одним коротким сигналом:
*«Вас понял».*

Гидроакустики получили новую задачу: не просто наблюдать, а определять точное местоположение объектов, которые после атаки снова замерли на глубине, как будто ничего не произошло. Мы готовились нанести ответный удар, но, судя по выражению лиц старших офицеров, они не были уверены, кто в итоге окажется жертвой.

Тишина, наступившая после получения приказа из Москвы, была хуже любого крика. Мы поняли: экспедиция достигла своей истинной, скрытой от нас цели. И цель эта заключалась не в том, чтобы изучить или даже просто найти. Цель заключалась в том, чтобы уничтожить.

На борту «Оби» началось совещание, на которое допустили только высший офицерский состав и профессора Филатова. Меня, как штурмана, тоже пригласили, чтобы я мог рассчитать точку сброса. В капитанской каюте Соколов вскрыл красный пакет с сургучными печатями, который до этого хранился в его личном сейфе. Внутри лежала тонкая папка с технической документацией и инструкцией по применению изделия Б-5. Соколов молча передал документы Филатову. Профессор, надев очки, начал быстро, страницу за страницей, изучать чертежи и формулы. Чем больше он читал, тем бледнее становилось его лицо.

Через пятнадцать минут он отложил папку и посмотрел на Соколова. Его голос звучал тихо, но в нём слышался такой ужас, что мне стало не по себе: — Николай Фёдорович, вы понимаете, что это такое? Это не бомба и не торпеда — это резонансный генератор. Сложная акустическая система, настроенная на определённую, крайне специфическую частоту. Судя по расчётам, эта частота должна вызывать кавитационный коллапс на клеточном уровне у организмов с небелковой кремнеорганической структурой. Это оружие создано не для земных форм жизни.
Тот, кто его проектировал, знал, с чем мы можем здесь столкнуться. Он знал их биологию. Применение этого устройства вызовет цепную реакцию, которая разрушит их клеточные мембраны изнутри. Это не смерть — это аннигиляция, превращение живой ткани в пыль. Мы собираемся совершить не просто убийство, а ксеноцид — уничтожение целого вида, о котором мы ничего не знаем.

Соколов слушал его, не перебивая. Когда профессор закончил, капитан забрал у него папку и холодно ответил: — Я не учёный, Арсений Петрович. Я офицер Военно-Морского Флота Советского Союза. У меня есть приказ. Ваша задача — помочь мне рассчитать оптимальную глубину подрыва для достижения максимального эффекта. Задача штурмана — вывести эсминец в нужную точку. Всё. Дискуссии окончены.

Началась подготовка. Это заняло почти сутки — сутки самого жуткого ожидания в моей жизни. Пока аварийные бригады «Оби» пытались залатать пробоины и восстановить управление, «Гневный» готовил изделие Б-5 к применению. Мы наблюдали за ними в бинокль. На палубу эсминца вынесли большой — около семи метров в длину — цилиндрический объект. Он не был похож на оружие. Корпус был сделан не из металла, а из какого-то матового чёрного композитного материала, покрытого керамическими плитками со странными руническими символами, выгравированными на них. По всей длине цилиндра располагались выдвижные штанги и похожие на грибы антенны. Матросы и офицеры, работавшие с устройством, были одеты в полные комплекты радиационной и химической защиты. Они действовали медленно, сосредоточенно, постоянно сверяясь с инструкциями. Это было похоже не на подготовку к бою, а на жуткий ритуал.

Всё это время гидроакустики вели непрерывное наблюдение за тремя объектами. Они по-прежнему висели на глубине, неподвижные, словно спящие. Единственным звуком, нарушавшим тишину бездны, было их медленное сердцебиение.

Наконец всё было готово. «Гневный», медленно маневрируя, занял позицию точно над точкой, где, по нашим расчётам, находился центр их группы. Наша «Обь» и второй эсминец отошли на безопасное расстояние — три мили. Наступила тишина. Соколов по рации отдал короткий приказ: — Приступайте.

На палубе «Гневного» заработала грузовая лебёдка. Огромный чёрный цилиндр медленно оторвался от ложементов, и кран перенёс его за борт. Устройство плавно вошло в чёрную воду и начало погружаться. От него тянулся толстый кабель управления и питания. За процессом следили по датчикам: — 500 метров… 800… 1000… Расчётная глубина — 1500 метров.

Когда устройство достигло нужной точки, командир «Гневного» доложил о готовности. Соколов взял микрофон. Его голос не дрогнул: — Активировать.

В первую секунду ничего не произошло. А потом мы это почувствовали. Сначала — едва заметная вибрация, прошедшая по корпусу корабля. Затем появился звук. Он шёл не из воздуха, а из воды, из самой толщи океана. Низкий нарастающий гул, от которого начинали болеть зубы. Акустики в своих рубках сорвали с голов наушники, из которых хлестала кровь. Гул становился всё громче и громче, превращаясь в невыносимый ультразвуковой визг, который ощущался всем телом, проникал в черепную коробку, давил на мозг. А потом они закричали — там, в глубине. Это был не звук. Это была волна чистой концентрированной агонии, ударившая по нашему сознанию. Я упал на колени, схватившись за голову. Перед глазами плясали красные круги. Казалось, что мой мозг сейчас взорвётся. Все в рубке корчились от боли. Я слышал, как по всему кораблю кричат люди. Это была нечеловеческая боль — чужая, но мы чувствовали её как свою собственную.

Я мельком увидел матроса Овечкина, которого в этот момент вели по коридору. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились, и он забился в страшных конвульсиях. Изо рта пошла пена. Он напрямую чувствовал их агонию.

Я посмотрел в иллюминатор и увидел, что вода вокруг «Гневного» начала вести себя странно: пошла пузырями, как будто закипела, хотя температура не повышалась. На мачтах эсминца заплясали призрачные сине-зелёные огни — огни святого Эльма. Атмосфера была настолько наэлектризована, что волосы на голове вставали дыбом.

И в этот момент по внутренней связи раздался истеричный вопль единственного уцелевшего акустика, который, превозмогая боль, остался на своём посту: — Они сливаются! Их сигналы… Они сливаются в один! Боже мой, оно одно, и оно огромное! Оно поднимается наверх! Оно поднимается прямо наверх!

Я посмотрел на экран глубоководного локатора: три отдельные отметки на экране исчезли. Вместо них загорелась одна огромная красная точка, занимавшая почти весь экран. И эта отметка с невероятной скоростью неслась из глубины. Мы не убили их. Мы заставили их стать чем-то другим, чем-то единым. И это единое целое, доведённое до предела ярости и боли, теперь шло за нами.

Крик агонии, доносившийся из глубин, оборвался. Наступила мёртвая, противоестественная тишина, а затем вода под «Гневным» начала подниматься — не волнами, не всплесками. Она вспучивалась, как будто под ней медленно надувался гигантский пузырь. Лёд вокруг трещал с грохотом артиллерийской канонады. Огромные поля толщиной в несколько метров ломались, как яичная скорлупа, и уходили под воду. А потом оно появилось.

Я не знаю слов, чтобы описать это. Всё, что я могу, — это перечислить факты. Из океана поднялась гора. Гора живой, пульсирующей чёрной плоти, которая продолжала расти, поднимаясь всё выше и выше. У неё не было определённой формы — ни головы, ни конечностей. Это была хаотичная, аморфная масса, испещрённая глубокими разломами, из которых лился тот же болезненно-зелёный свет, что мы видели на слизи. По всей её поверхности самопроизвольно открывались и закрывались тысячи круглых отверстий, похожих на рты, и из них вырывался тот самый многотональный визг. Но теперь это был не крик боли — это был крик ярости. И самое ужасное: в нескольких местах из этой чёрной массы торчали обломки металла. Я навёл на один из них бинокль — и меня стошнило. Это была часть ограждения рубки подводной лодки С-178 с отчётливо видимым бортовым номером. Они слились не только друг с другом. Они поглотили и ассимилировали нашу подводную лодку. Она стала частью их единого чудовищного тела.

«Гневный» оказался прямо у подножия этой горы. Рядом с ней он выглядел как игрушечный кораблик. Прежде чем кто-либо на его борту успел что-то предпринять, из основной массы существа вырвались десятки чёрных отростков, похожих на щупальца. Они обрушились на эсминец с невероятной скоростью. Мы услышали оглушительный скрежет рвущегося металла, который был слышен даже за три мили. Щупальца облепили корабль, сминая надстройки, ломая мачты и трубы. Мы видели, как людей на палубе просто смывало за борт или утаскивало в воду. Затем существо подняло «Гневный» над водой, как трофей. Корпус корабля изгибался и ломался под чудовищным давлением. Раздался оглушительный взрыв — взорвались артиллерийские погреба. На мгновение огненный шар осветил эту апокалиптическую картину, а затем то, что осталось от «Гневного», утащили в воду и исчезло в бурлящем хаосе у подножия твари. Всё закончилось за одну минуту.

На мостике «Оби» все оцепенели от ужаса. Психическая атака прекратилась, но то, что мы увидели, было хуже любой боли. Существо, уничтожив эсминец, медленно повернулось в нашу сторону. Тысячи его пастей замолчали. Оно просто смотрело на нас, и мы чувствовали этот взгляд — полный, холодный, нечеловеческой ненависти.

Капитан Соколов пришёл в себя первым. Он встряхнулся, и на его лице появилось выражение, которое я никогда не забуду. Это была не ярость и не страх. Это было спокойствие человека, который принял окончательное решение и больше не сомневается. Он повернулся к своему помощнику, капитану второго ранга Белову: — Пётр Андреевич, — сказал он ровным командным голосом, — приказываю вам немедленно возглавить эвакуацию. Весь научный состав, весь экипаж, кроме моего боевого расчёта, переходит на эсминец «Стремительный». Заберите все документы, все журналы и записи профессора Филатова. Ваша задача — увести людей. «Стремительный» должен дать полный ход и уходить отсюда, не оглядываясь. Вы меня поняли?

Белов хотел что-то возразить, но Соколов оборвал его: — Это приказ, капитан. Выполнять!

Началась лихорадочная, отчаянная эвакуация. По наспех спущенным штормовым трапам и канатам люди перебирались с борта нашего повреждённого корабля на подошедший эсминец. Никто до конца не понимал, что происходит, но все подчинялись железной воле капитана. Профессор Филатов пытался спорить с Соколовым, кричал, что нельзя бросать корабль, что он должен остаться. Соколов молча взял его за шиворот и буквально передал двум матросам, которые силой утащили учёного на «Стремительный».

Я был в последней группе. Перед тем как спуститься, я подошёл к Соколову. Он стоял у штурвала. Рядом с ним остались его старший помощник, главный механик и ещё несколько матросов-добровольцев. — Товарищ капитан первого ранга, — начал я.
Он посмотрел на меня, и впервые за всё время похода я увидел в его глазах что-то похожее на улыбку: — Идите, лейтенант Алфёров. У вас ещё вся жизнь впереди. Когда-нибудь расскажете им, что здесь произошло, если они, конечно, поверят.
Он протянул мне свою записную книжку: — Здесь всё. Все приказы, все координаты. Передадите, кому следует.

Я взял книгу и спустился на палубу «Стремительного». Как только последний человек покинул «Обь», наш эсминец дал полный ход и развернулся, чтобы уйти. А «Обь», наш флагман, сделала нечто невероятное: она медленно, но верно начала разворачиваться носом к чудовищу. Соколову и его команде удалось частично восстановить управление. Я стоял на корме «Стремительного» и смотрел, как мой бывший корабль, дымя единственной уцелевшей трубой, идёт в свою последнюю атаку.

Существо заметило его движение. Оно перестало двигаться в нашу сторону и развернулось навстречу «Оби». Видимо, не видело в ней угрозы. Соколов вёл корабль прямо в центр этой живой горы. Когда до столкновения оставались считаные метры, по радиосвязи на общей волне раздался его голос. Он был абсолютно спокоен: — За Родину. Прощайте, товарищи.

И в этот момент «Обь» взорвалась. Это был не взрыв боеприпасов: главный механик по приказу Соколова взорвал машинное отделение и топливные цистерны. Двадцать тысяч тонн стали, грузов и дизельного топлива превратились в огненный шар, который поднялся в небо на сотни метров. Взрыв был такой силы, что наш эсминец тряхнуло даже на расстоянии в несколько миль. Чудовище накрыл огромный огненный гриб. Мы услышали последний оглушительный рёв — уже не психический, а вполне реальный звук агонии. Когда дым рассеялся, мы увидели, что большая часть существа оторвана и сожжена. Израненное, оно медленно погружалось обратно в океан, оставляя на поверхности гигантское масляное пятно от горящей солярки.

Нас подобрали через три недели — едва живых, обмороженных, с заканчивающимся топливом и провизией. Нас доставили не в порт, а на закрытую военно-морскую базу. Там нас встретили люди в штатском. С каждым из нас работали отдельно. Мы подписали десятки документов о неразглашении. Нам объяснили, что, если мы хоть кому-нибудь расскажем, пострадают наши семьи. Официальная версия гласила: «Вторая комплексная антарктическая экспедиция в полном составе погибла в результате столкновения с айсбергом во время внезапного шторма»*. Всех нас, выживших, списали с флота по состоянию здоровья и расселили по разным городам страны под новыми именами.

Я пишу это спустя сорок лет. Мне уже много лет, и терять мне нечего. Записи капитана Соколова я храню до сих пор. Я знаю: взрыв «Оби» не убил её. Он лишь ранил её и заставил уйти обратно на дно зализывать раны. Я не знаю, что это было — древнее зло, спящее подо льдом, или пришелец из других миров. Но я знаю одно: оно там. Оно ждёт. И я боюсь, что однажды лёд Антарктиды растает. И тогда весь мир узнает о том, что мы пытались уничтожить — и что в итоге создали собственными руками.
(«СОВ. СЕКРЕТНО». Легенда или правда — решать вам. Но помните: иногда прошлое лучше не тревожить…)