Степан Павлович нёс в двух чёрных пакетах полулитровые банки в приёмный пункт. Март выдался холодным, выжившие после снежной зимы голуби, галки и вороны искали себе хоть какое-то пропитание, съёжившись на пронизывающем ветру. Разбитый асфальт тянулся до перекрёстка и Степан Павлович то и дело останавливался чтобы отдышаться, поправлял съехавшую шапку и угрюмо шагал дальше. В этом высоком пятидесяти четырёхлетнем мужчине никто из бывших одноклассников не угадал бы того улыбчивого и любознательного Стёпку, с которым строили когда-то снежные крепости, катались на санках с горки в парке, трясли яблоки в школьном саду и обменивались филателистическими марками на переменах. Как же жизнь может до неузнаваемости изменить человека! Всё ещё довольно физически крепкий, но с изболевшейся и ставшей пустой душой он давно уже просто существовал, как существуют полусгнившие брёвна или выброшенные вещи, дожидаясь часа, когда время сотрёт их в этой ставшей чуждой реальности. Перейдя дорогу Степан Павлович остановился у ограды детского сада. Малышня не смотря на погоду вовсю резвилась на игровой площадке, одни катали футбольный мяч по пожухлой примятой траве, вереща на все лады, радуясь той энергии, которая переполняет только в детстве, другие гонялись друг за другом, молодая воспитательница стояла за туей, увлечённо говоря с кем-то по телефону. Такая картина настолько диссонировала с внутренним ощущением Степана Павловича, что он почувствовал приступ злости, а затем привычный выплеск кортизола.
Трудно точно определить когда у Степана Павловича начались панические атаки. В молодые годы он лез на рожон, не чураясь драк. Затем характер стал меняться, сначала появилась тупая озлобленность, потом пустота, а за нею пришёл страх. Причём страх абсолютно необоснованный, будто кто-то специально словно с издёвкой вкалывал ему шприцем некое вещество напрочь затуманивавшее разум и оставлявшее лишь один выход — бежать. Вот и сейчас Степану Павловичу показалось, что дети как-то подозрительно смотрят на него, ещё немного и они пролезут через прутья ограды и набросятся, повалят наземь и будут бить ногами, щипать, шпынять, чтобы унизить Степана Павловича, показать его ничтожество и подступающую старость. Схватив пакеты с банками Степан Павлович быстрым шагом поспешил к приёмному пункту, благо до него оставалось немного. Опередив коренастого мужичка со спитым синюшным лицом, катившего дребезжащую тачку с мешком винных и водочных бутылок он вошёл в полутёмный проём, где две подвешенных сверху лампочки скупо одаривали рыжеватым светом.
«Баночки принимаете, что ль?» — бросил Степан Павлович в полутьму.
Возле больших металлических весов копошилась полная старуха явно пенсионного возраста, в маленьких очках и с выбивающимися седыми космами.
«Вон в той комнате ставь» — ответила она и повела Степана Павловича за собой.
Войдя в комнату он стал доставать баночки из пакетов.
«Почём нынче, не подорожали? У меня за год собираются — от супов, соусов, салатов, а сейчас я в отпуске, вот и принёс» — простодушно признался Степан Павлович.
«Берём только винтовые, обычные не берём, их на стеклобой» — прошамкала приёмщица и подала белый мешок.
«Как так? В прошлом годе брали» — возмутился Степан Павлович.
«То в прошлом…» — отрезала приёмщица.
Степан Павлович с тоской осмотрел комнату. На полке стояли принесённые кем-то советские графины, оставленные из-за своей красоты и не брошенные в стеклобой. Тут же висела вышивка в тонкой деревянной рамочке изображающая котёнка, на столе захлёбывался паром включенный электрочайник.
Отсчитав монеты приёмщица протянула их Степану Павловичу.
«Ну бывай, мать» — Степан Павлович понуро вышел на улицу.
Мужичок с тележкой был уже у двери, исподлобья поглядывая на Степана Павловича.
«Такой за копейку зарежет» — пронеслось в голове и Степану Павловичу ясно увиделось, как мужик достают нож из кармана пальто и одним ударом вонзает Степану Павловичу в почку, а после они с приёмщицей заговорщицки перешёптываясь делят его скромные монеты, а труп закапывают в углу двора за забором.
«Бежать!» — Степан Павлович, стараясь изо всех сил не вызвать подозрение нарочито уверенной походкой пошёл по тротуару. Пройдя метров двести он остановился.
«Что это со мной снова? Так и с ума сойти недолго» — он пересчитал деньги, добавил к ним купюру из кармана брюк и по всему хватало на вермут, банку кильки в томатном соусе и буханку хлеба. Настроение медленно пошло на плюс. Степан Павлович не любил водку, у него от неё была изжога да и вкус ему никогда не нравился. То ли дело вино. Только оно давало пусть и недолгое, но успокоение его больным нервам и находившемуся на грани помешательства рассудку.
В магазине было только три посетителя, Степан Павлович к искомому взял ещё квашеной капусты с тёртой морковью и томатный сок. Рассчитавшись, он вошёл в подъезд пятиэтажки и открыл ключами дверь. Жил Степан Павлович на первом этаже.
Раздевшись и пройдя на кухню, он налил полный стакан, выпил залпом и долго смотрел в окно на то, как городские птицы снуют у мусорных контейнеров. Слеза упала из правого глаза и покатилась по рукаву заношенного коричневого свитера. Степан Павлович достал школьный фотоальбом. На него глядел озорной мальчишка с октябрятской звёздочкой на лацкане пиджака. Сколько лет прошло, Господи!
Налив ещё Степан Павлович опорожнил содержимое стакана и уже шатаясь на ногах пошёл в зал и вытащил из тумбочки свои «сокровища» времён детства: книгу «Детям о Владимире Ильиче Ленине», оловянных солдатиков в будёновках, других солдатиков, крашенных зелёной краской, пластмассовых индейцев производства ГДР, пионерский значок и заводного цыплёнка с ключиком. Расставив красноармейцев и индейцев по столу, он завёл цыплёнка и пустил его вперёд. Тот, делая вид, что клюёт зёрнышки кружил на месте, а затем завалился набок, упав и примяв собою солдата-регулировщика.
«Врёшь, не возьмёшь!!!» — захмелевший Степан Павлович в приступе восторга допил оставшийся вермут, схватил табурет и представляя, что это породистый конь уселся на него и давай скакать по квартире.
«…мы красные кавалеристы и про нас былинники речистые ведут рассказ”- истошно орал он, чувствуя, что где-то в глубинах почти умершей души просыпается давно забытый вкус к жизни.
Свалившись на ковёр Степан Павлович забылся в беспамятстве. Сознание заволокло, но через тьму вдали багровели всполохи, раздавалась артиллерийская картечь и смелый Мальчиш-Кибальчиш созывал на битву с буржуинами…
Голова тяжело болела, желудок выказывал рвотные позывы. Степан Павлович с усилием открыл глаза. Он лежал на земле у скалы, перед ним горел костёр, бледная луна нависла над лесом. Послышался чей-то пронзительный вой.
«Кто это?» — спросил он сам у себя.
«Брат Койот ищет добычу, бледнолицый. В эту ночь духи находят себе жертву, на твоём месте я бы был осторожен…» — донёсся голос из-за костра.
Степан Павлович напряжённо всматривался, но не мог увидеть говорящего. Наконец он с усилием встал и обошёл костёр. На обратной стороне сидел индеец из племени…
«Гуронов» — ответил на безмолвный вопрос индеец.
«Я — гурон» — продолжил он.
Степан Павлович вгляделся в собеседника. Смуглое лицо, выбритые виски, несколько перьев в волосах, воронёная полоса на лице. Рядом с индейцем лежало длинноствольное ружьё.
«Садись, безумный бледнолицый, ты сегодня напустил Большую Заводную Жёлтую Птицу на моих собратьев, за это я должен снять с тебя скальп, а тело скормить койоту» — гурон хищно осклабился.
Степан Павлович ощутил, как волна кортизола захлёстывает его до краёв и уже не страх, а пещерный ужас поглотил его тщедушную сущность. Капли пота предательски выступили на лице, мелкая струйка мочи побежала между ног. Индеец втянул ноздри, понюхал воздух и засмеялся.
«Каждый раз одно и тоже, все бледнолицые трусы, как и ваш распятый бог» — гурон схватил сухую сосновую ветку и бросил в огонь. Послышался треск и взметнулся яркий сноп искр.
«Вообще мы называем себя вендат, а наши земли Вендаке, но ты всё равно ничего не поймёшь, Механический Человек» — гурон надолго замолк.
Павел Степанович поняв, что на этот раз убежать не удастся принял неизбежность и плаксивым голосом осмелился спросить у индейца:» А почему ты назвал меня Механическим Человеком?»
Гурон, он же вендат, достал маленькую курительную трубку, медленно насыпал в неё табак, подкурил от горящей ветки и изучающе посмотрел на Павла Ивановича:
«Каждый из нас приходит в этот мир Духом-Творцом, но только великие шаманы знают, что сам мир — Механический и потому люди со временем теряют способность Духа-Творца и сами становятся Механическими. От рождения до смерти, с наступающим новым днём мир делает всё, чтобы все стали его составной частью — Механическими Людьми».
«Да уж, тут и не поспоришь…» — вздохнул Степан Павлович и украдкой посмотрел на длинноствольное ружьё индейца.
«Ты снимешь с меня скальп?» — Степана Павловича всего трясло.
«Бог Тавискара в образе койота должен насытиться, но я найду ему другую жертву, твой путь в мире смертных ещё не закончен» — гурон поднялся, подошёл к Степану Павловичу и выдохнул дымок из трубки тому прямо в лицо.
За окном вечерело. Степан Павлович лежал на ковре в собственной блевотине, на полу валялись разбросанные солдатики и пионерский значок.
«М-е -х-а-н-и-ч-е-с-к--и-й Ч-е-л-о-в-е-к…Вот кто я…» — словно пробуя слова на вкус шептал Степан Павлович, но к примеси металла на губах примешивался и вкус блевотины от вермута и квашеной капусты. Степан Павлович несколькими глотками выпил томатный сок, но жажда не утихала и он собрав силы обулся, надел тёплую синюю куртку с капюшоном и вышел подышать, а заодно купить ещё сок. Из припаркованного у подъезда джипа играла громкая музыка:
«В голове шум-шум-шум, в голове бум-бум-бум..»
Подростки-цыгане сидели в машине и курили, о чём-то споря. Степан Павлович опасливо засеменил к магазину, то и дело оглядываясь.
«А ведь и правда, я — Механический Человек» — задумался он.
В свои пятьдесят четыре работал грузчиком на складе, выбиваясь из сил, пытаясь отложить хоть какие-то сбережения, но инфляция их съедала так быстро, что не успевал понять, почему кошелёк снова пуст. Это как с банками, которые собирал год чтобы сдать, а половина из них ушла на стеклобой. И ни надежды, ни просвета, ничего.
Свинцовые тучи плыли на запад, у гаража лежал засохший собачий кал.
«Лишний…Сам себе лишний…”- загудело в мозгу Степана Павловича.
«Уж лучше пусть койот сожрёт, чем так вот» — решил Степан Павлович, повернулся и направился обратно к дому.
В домах зажигался свет в окнах. Механические Люди смотрели телевизор, ложились спать, влюблялись и расставались, их дети ходили в школу, где учителя прикладывали все усилия, чтобы делать их них Механических Людей. На работах это доводили до совершенства: начальники-самодуры, нечеловеческие графики, кредиты, ипотеки, Культ Адекватности. Над всем стояли Механические Титаны — государства, устраивавшие преступные войны, объявлявшие врагами всех несогласных, бросавшие их в тюрьмы и психбольницы. А над государствами возвышался колосс — Механический Бог, скрывающий свою бездушную личину то под символом креста, то полумесяца, то шестиконечной звезды. Но как известно не боги горшки обжигают, а люди, Механические Люди, порождения Механического Мира.
Степан Павлович вошёл в квартиру, умылся, убрался в комнате и впервые за семнадцать лет достал из шкафа книгу.
«Почитаю на сон грядущий, пошли вы все» — усмехнулся от про себя и где-то там, в конгломерате нейросетей, религий, долга, обязанностей и прочего хлама Механический Колосс недоумённо воспринял, что одна из мириад его составных частей, всего-то пятидесяти четырёхлетний грузчик склада готовой продукции Степан Павлович осмелился бросить ему вызов, став хотя бы ненадолго снова Духом-Творцом, тем, кем изначально пришёл в этот мир.