Место для рекламы

Казалось, его не любили все, начиная от заведующей и кончая ночной нянькой. Во всяком случае в ежедневной какофонии звуков, замолкающих лишь на время тихого часа, выкрик «Карельский!!!» слышался чаще всего. Этот выкрик звучал и на улице, и из-за закрытых дверей помещения, где обитала группа, которую посещал Карельский.

Саша Карельский — так звали пятилетнего мальчика, обитавшего в детском садике, в котором мне довелось в юности работать воспитательницей. Карельский был долговяз, головаст и всегда соплив. Впрочем, если бы не сопли и заляпанная едой одежда, то Карельский потянул бы на эдакого юного дворянского отпрыска — столь интеллигентны были черты его лица и столь глубок и печален был его взгляд.

Карельский, судя по частоте озвучивания его фамилии, был виноват во всём и всегда. Даже если все дети хулиганили, а он лишь присутствовал при этом, то наказывали именно его.
Карельский постоянно обитал в углу наказанных и чаще всех получал от воспиталок и нянек пинки и затрещины.

Карельский никогда не плакал. Ну, или почти никогда. Лишь изредка, когда отвешенная затрещина была особенно сильной, он пускал скупую мужскую слезу, отчего сопли начинали истекать до подбородка, делая Карельского ещё более отвратительным для воспиталок.

Особенное раздражение у персонала садика вызывал тот факт, что Карельский практически всегда молчал. Он никогда не вопил, как другие дети, когда его лупили и наказывали; он никогда не издавал звуки, когда случалось всплакнуть; он никогда не просил прощения и не искал оправданий в попытках избежать несправедливого наказания. Карельский был выше этого. Он терпеливо, как Иисус, нёс свой крест, и лишь звук шмыгающего носа выдавал его человеческое происхождение.

Создавалось впечатление, что Карельский был лишним в этом мире. Настроения персонала садика передавались детям, и это формировало определённое отношение детей к изгою. Ну конечно, дети не столь жёстко относились к Карельскому, но всегда пользовались случаем свалить все свои проступки на него. Дети знали наверняка, что, даже не смотря на нелепость и необоснованность обвинений, всё равно накажут Карельского.

Не знаю, кем были родители Карельского, но казалось, что они не существуют вообще. Нет, они, конечно, существовали, но в садике появлялись только по пятницам — Карельский посещал единственную в садике группу-пятидневку. И если других детей забирали домой на ночь иногда и по средам, то Карельскому это никогда не светило. И сопли вылечить тоже…

Я работала воспитателем младшей группы и к группе-пятидневке не имела никакого отношения. Но однажды и воспитатель, и нянька пятидневки одновременно слегли с гриппом, и по распоряжению начальства меня на время их отсутствия перевели в эту группу. Характеры детей я ещё не знала, но образ Карельского был уже чётко
сформирован в моём сознании под влиянием общественного мнения — хулиган, дебил, неуправляемый придурок «и ващщщеее»…

Результат первого моего неуверенного окрика «Карельский!» поверг меня в изумление. Карельский обернулся, посмотрел на меня грустным и безнадёжным взглядом тёмно-серых глаз и молча пошёл в угол… Я сглотнула невесть откуда вдруг взявшийся в горле комок. «Карельский, — сдавленно сказала я, — иди ко мне!» Мне показалось, что в этот момент я ломала себя так, как ломали себя первобытные люди, идя против законов своего племени. Карельский поднял голову и взглянул на меня неуверенным и одновременно удивлённым взглядом. Он медленно двинулся в мою сторону, явно не понимая, что же его сейчас ожидает. Он шёл ко мне, нет, не затравленно, но напряжённо и испытующе вглядываясь в моё лицо, пытаясь прочитать в моей мимике своё
ближайшее будущее. И не было в его глазах, в его медленных движениях ни страха, ни покорности, ни раболепия, ни заискивания… Он шёл навстречу неизвестности с открытым забралом, широко расправив плечи…

Я вытерла Карельскому сопли. И не выдержала, обняла его. Я почувствовала, как размякло его доселе напряжённое тело, как подался он ко мне, и, казалось, обнял меня, не поднимая рук. А потом, шагнув назад, снова посмотрел мне в лицо тёплыми, полными надежды глазами. «Иди, Саша, играй!» — выдавила я, и Карельский чуть улыбнулся углами губ, повернулся и пошёл, на мгновение обернувшись назад… Так уходят мужчины от любимых женщин в надежде вернуться.

… В общем, пять дней я вытирала Карельскому нос, умывала
его, поправляла ему одежду, называла его давно забытым всеми именем Саша, всячески поощряла его и не позволяла никому из детей даже косо смотреть в его сторону. У Карельского в глазах исчезла печаль и появились весёлые солнечные брызги, как у обычных счастливых детей. Он играл, бегал, смеялся и говорил, говорил… И наказывать его было совершенно не за что.

А в пятницу вечером за Карельским пришли родители. Почему-то оба. Я сидела в игровой на детском стульчике и помогала детям одеваться, когда его родители заглянули в дверь. «Саша, — сказала я, — за тобой пришли». Карельский вскинул голову, лицо его изменилось — я его таким не видела ни разу. На его лице отразилось такое безграничное счастье, будто он и не надеялся уже найти родителей и вдруг нашёл.
Карельский выбежал к родителям в прихожую и говорил, говорил с ними взахлёб, и смеялся, смеялся… Я сидела на детском стульчике, уставившись в прихожую. Заворожённая этим зрелищем, я не могла отвести взгляда от счастливого Карельского.
Вдруг Карельский замолчал и замер, будто вспомнил что-то важное. Он медленно повернулся и пристально посмотрел на меня. Лицо его вновь стало взрослым, а взгляд глубоким и печальным. Неожиданно Карельский вырвался из рук родителей, вихрем влетел в игровую, подбежал ко мне, обнял меня за шею и, уткнувшись сопливым носом мне в щёку, крепко поцеловал меня. Не разжимая объятий,
Карельский на мгновение замер, потом медленно разомкнул руки, не поднимая глаз, сделал шаг назад, повернулся и, не оборачиваясь, спокойно и уверенно зашагал к ошеломлённым родителям.

Он, Карельский, точно знал, что в понедельник, когда его снова приведут в сад, всё будет по-прежнему. Будут ненавистные воспиталки и няньки, будут крики «Карельский!!!», будут тычки и наказания… И не будет меня. Карельский простился со мной искренне и навсегда.

Опубликовал    27 сентября 2020
4 комментария

Похожие цитаты

ОДИНОКИЕ МУЖИКИ

Ванька, когда они с дедом одни остались, прямо внутри жизни, где всё продолжалось: солнце светило, и дождь шёл, и Малахов в телевизоре всё время говорил: «Берегите себя и своих близких», — то Иван сразу понял, что деду быть во всём этом труднее. Ну, в том, что вокруг происходило, потому что он не привык без бабушки.

Они втроём долго уже жили: бабушка, дед и Ванька. Уже целых восемь лет, потому что тогда Ивановы родители на машине разбились. И остались они три сироты на всём белом свете, потому…

Опубликовал  пиктограмма мужчиныAshikov Shamil  22 августа 2020

ХОДИ, КУЧЕРЯВЫЙ...

В больнице одного большого города, в отделении онкологии и гематологии лежал мальчик. Звали его Серёжа и было ему восемь лет. Половину своей короткой жизни Серёжа боролся с болезнью. Борьба шла с переменным успехом и забирала много сил. Оттого мальчик сильно исхудал и выглядел лет на пять, кожа у него была с голубым оттенком и голосок смешной малышачий. Мама и папа помогали и поддерживали сына, как могли.

В детское отделение больницы любили приезжать спонсоры, особенно на Рождество и Новый год…

Опубликовал  пиктограмма мужчиныAshikov Shamil  31 августа 2020

ДЯДЬ ВАСЕНЬКА

Андрей с Натальей ну прям сразу хорошо жить стали.

Полюбили. Свадьбу хорошую сыграли. И с первого же дня — в своём доме. Андрей его вместе с отцом поставил. Высокий дом получился, статный какой-то, с глазастыми окнами, смотревшими во двор и на улицу. Двор просторный, покатый чуть, с клумбами-цветочками. А на задах постройки для скотины и огород немаленький, тянувшийся ровными грядками туда, где солнце вставало.

Хозяевам чуть за тридцать, а у них уже шестеро ребятишек в доме и по двору шуршат…

Опубликовал  пиктограмма мужчиныAshikov Shamil  07 сентября 2020
Лучшие цитаты за 7 недель Ирина Граль: 1 цитата