(из стихотворения «Исаак и Авраам»)

Дождь льётся непрерывно. Вниз вода
несётся по стволам, смывает копоть.
В самой листве весенней, как всегда,
намного больше солнца, чем должно быть
в июньских листьях — лето здесь видней
вдвойне, — хоть вся трава бледнее летней.
Но там, где тень листвы висит над ней,
она уж не уступит той, последней.
В тени стволов ясней видна земля,
видней в ней то, что в ярком свете слабо.
Бесшумный поезд мчится сквозь поля,
наклонные сначала к рельсам справа,
а после — слева — утром, ночью, днём,
бесцветный дым клубами трётся оземь —
и кажется вдруг тем, кто скрылся в нём,
что мчит он без конца сквозь цифру 8.
Он режет — по оси — её венцы,
что сёл, полей, оград, оврагов полны.
По сторонам — от рельс — во все концы
разрубленные к небу мчатся волны.
Сквозь цифру 8 — крылья ветряка,
сквозь лопасти стальных винтов небесных,
он мчит вперёд — его ведет рука,
и сноп лучей скользит в холмах окрестных.
Такой же сноп запрятан в нём самом,
но он с какой-то страстью, страстью жадной,
в прожекторе охвачен мёртвым сном:
как сноп жгутом, он связан стенкой задней.
Летит состав, во тьме не видно лиц.
Зато холмы — холмы вокруг не мнимы,
и волны от пути то вверх, то вниз
несутся, как лучи от ламп равнины.

* * * *

Поезд из пункта А, льющийся из трубы
туннеля, впадает с гудением в раскинувшееся ширко,
в котором морщины сбежались, оставив лбы,
а те кучевой толпой сбились в чалму пророка.
Ты встретишь меня на станции, расталкивая тела,
и карий местного мусора примет меня за дачника.
Но даже луна не узнает, какие у нас дела,
заглядывая в окно, точно в конец задачника.
Мы — на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом,
то есть жизни без нас, уже вывозимой за море
вследствие потной морзянки и семафора в чём
мать родила, на память о битом мраморе.
И ежели нас в толпе, тысячу лет спустя,
окликнет ихний дозор, узнав нас по плоскостопию,
мы прикинемся мёртвыми, под каблуком хрустя:
подлиннику пустоты предпочитая копию.

Спят беды все. Страданья крепко спят.
Пороки спят. Добро со злом обнялось.
Пророки спят. Белесый снегопад
в пространстве ищет черных пятен малость.
Уснуло все. Спят крепко толпы книг.
Спят реки слов, покрыты льдом забвенья.
Спят речи все, со всею правдой в них.
И цепи спят. Чуть-чуть звенят их звенья.
Все крепко спят: святые, дьявол, Бог.
Их слуги злые. Их друзья. Их дети.
И только снег шуршит во тьме дорог.
И больше звуков нет на целом свете.

…
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.

Говорят, что в 50
Каждый был бы очень рад
Поменять свои годины
Лет на 20 — 25
Но не надо тут спешить,
Лучше вспомнить и сравнить.
В 25 — одни лишь дыры,
Ни костюмов, ни квартиры.
В 50 не жизнь-малина:
Есть наряды, есть квартира.
В 25 пуста кубышка,
В 25 повсюду мат.
В 50 в руках сберкнижка,
В 50 повсюду блат.
… показать весь текст …

У нее дрожали руки,
Слезы капали из глаз.
За столом притихли внуки.
И уже не в первый раз
Дочь нахмурившись сидела,
Раздражения не тая.
-Мама, как же надоела
Неуклюжесть мне твоя!
Ты опять разбила блюдо,
А ведь стоит не гроши!
Буду мыть сама посуду.
Сядь! Прошу, не мельтеши!
Там не лезь и здесь не трогай!
Отойди и не мешай!
… показать весь текст …

Стареют мамы

Как неожиданно стареют наши мамы!
Уносит старость красоту лица.
Спешат года неумолимо и упрямо.
Мы без вины виновны в этом до конца.
Мы позвонить порою даже забываем,
Всё на бегу; дела, дела, дела.
Они не сердятся украдкою вздыхая
И лишь скучая, ждут нас у окна.