https://www.youtube.com/watch?v=bxb58OewYDk Николай Носков - музыкант, исполнитель с волшебным голосом, поющий "вживую", композитор, потрясающий человек с нелёгкой судьбой ...

Николай Носков: «Музыка предательства не терпит…»

— Как-то на одном вечере, я помню, вы три с половиной часа пели без перерыва, мощно пели, вживую. Николай, откуда у вас такие уникальные вокальные данные?

— Такой голос у меня от природы. Плюс работа над собой. Специального вокального эстрадного музыкального образования у меня нет. Но в эпоху СССР его как такового и не было. С магнитофонных записей я пытался петь композиции тех исполнителей, которые мне подходили по вокальным данным. Роберт Плант, Ян Гиллан, Дэвид Ковердэйл, Рэй Чарльз. Но потом я потратил очень много времени на то, чтобы из себя всё это выдавить и сделать себя таким, какой я есть.

— Чтобы ни на кого не походить?
— Именно. Это тоже большой труд. И здесь необходим вкус, который тоже даётся от природы. Людей с музыкальным образованием очень много, но пошлости в их музыке тоже нередко достаточно именно из-за проблем со вкусом.

— Многим людям музыкальное образование как раз во благо не пошло. Может, это и неплохо, что вас не выровняли по общей линейке?
— В 1980 году я стал работать с Давидом Тухмановым в составе группы «Москва». До этого некоторые члены Союза композиторов предлагали мне петь их произведения. Я был очень молод, но чувствовал, что это не моё, и петь их песни не нужно. И отказывался от всех предложений. Но работая с Тухмановым, я такой глоток свежего воздуха получил…

— А как душа и голос соотносятся?
— Они идентичны. Если у человека грубая душевная оболочка, то и в голосе будет злость чувствоваться, доброго посыла не будет. Можно даже хард-рок петь, но если душа чуткая, то и в такой музыке её услышишь. А если певец жёсткий, с искорёженной душою, то голос всё это проявит. И это не спрячешь.

— Получается, что голос — это зеркало души?
— Можно и так сказать. Тут прямая зависимость.

— А как родители отнеслись к вашему увлечению музыкой?
— Мама у меня очень неплохо поёт русские народные песни. И голос мне тембрально от неё передался. После мутации голосовых связок в четырнадцатилетнем возрасте у меня и появилась вполне естественным путём вот эта «сыпь» в голосе. Как у мамы, люди из народа вот так и поют, они не кричат, а поют.

— Но вообще творческие люди в семье были?
— Брат мой, его уже, к сожалению, нет с нами, очень хорошо рисовал, писал картины маслом. Остальные же члены семьи никакого отношения к изящным искусствам не имели. У нас была обычная рабочая семья. Жили мы в Гжатске, старинном русском городе, ныне это город Гагарин, родина первого космонавта. Я там очень давно не был. У меня планируются концерты в Смоленске, и я хочу туда съездить.

— А когда вы начали заниматься музыкой профессионально?
— Я никогда не думал, что я стану профессиональным музыкантом, и особого стремления к этому у меня не было. Просто меня как будто кто-то вёл. Мы жили в Череповце, на родине отца, там я и начал заниматься музыкой. Просто ко мне подошёл один человек, педагог по вокалу, по классической музыке. Сказал, что у меня очень оригинальный голос баритонально-тенорового окраса, и спросил, не хотел бы я заняться серьёзной музыкой? А я в то время подрабатывал в ресторане.

— Вы сразу согласились?
— Я согласился, и он меня целый год готовил для поступления в Ленинградскую консерваторию. Но он предупредил, что следует отказаться от исполнения на сцене «всяких там рок-н-ролльных произведений». Раз ты собрался петь оперные арии, так про эстраду — забудь. Но я хитрил: днем занимался оперным вокалом, а вечером пел рок-н-ролл.

— И чем закончилось дело?
— Тем, что преподаватель, в конце концов, меня поймал и поставил перед выбором. И выбор я сделал в сторону рок-н-ролла. Потому что рок-н-ролл это веселье, это идеи, это девчонки. А позже к нам приехал ВИА «Ровесники», и появилась возможность поехать на прослушивание в Москву. А там жила моя тётя, поэтому мне было, где остановиться. Я попел в разных ВИА, но мне эта работа не очень понравилась.

— Почему?
— Мне репертуар не понравился. Я в нём не мог выразиться как вокалист. Всё усреднённое, в районе терции, а я собирался удивлять народ. Но этим никого не удивишь. Я помучился какое-то время и в итоге снова вернулся в Череповец. Лучше петь хиты в ресторане. Там-то я даже свои песни пел, а не только широко известные хиты.

— А отношение к музыке вы изменили благодаря встрече с Тухмановым?
— Да, встреча с ним подтолкнула меня к более серьезному отношению к музыке. До этого меня приглашали куда-то попеть, платили гонорары, но я всерьёз ко всему этому не относился. А после встречи с Давидом Федоровичем я понял, что это может быть профессией. И благодаря работе с ним так и получилось.

— Но узнали вас в музыкальной среде после работы в группе «Москва»?
— Да. Всё-таки Тухманов был весьма популярен. Хотя нас, к сожалению, очень быстро запретили. Кого-то за острые социальные тексты запрещали. Много было рок-исполнителей с хилыми вокальными данными, но острыми протестными песнями. А порой там и не было ничего, но чиновники в их произведениях всё равно второе дно находили. Хотя музыку они не играли, а просто под аккомпанемент произносили со сцены свои стихи. А в группе «Москва» мы пели песни на стихи наших классиков, Дмитрия Кедрина, к примеру. Современных поэтов не было. Так что за тексты нас прикрыть было нельзя, вызывала раздражение манера исполнения, голоса наши. Как-то в газете «Известия» написали, что если Носкову дать стенограмму 24-го съезда КПСС, он и из этого сделает балладу.

— Сильно!
— Им плевать было на то, что я пел. Важно, что голос цеплял и производил в душах людей какие-то метаморфозы, заставлял их о чем-то задуматься.

— А в репертуаре «Москвы» были ваши песни?
— Нет, кто бы нам позволил петь своё! Хотя я Тухманову свои песни показывал. И он сказал: «Коля, у тебя симпатичные вещи, продолжай писать». Мы, кстати, хотели с Лёшей Беловым, с которым тогда работали в «Москве», и с Давидом Тухмановым сделать пластинку, официальную, на фирме «Мелодия». Это сильно изменило бы наш статус. Но, к сожалению, эти планы не сбылись. Меня постоянно причисляли к каким-то врагам советской власти.

— Это за вашей спиной говорилось?
— Нет, в глаза говорили. И в итоге в 1982 году группу прикрыли.

— Переживали?
— Да. Все разбежались, каждый занимался своими делами. Но чтобы в то время продвинуться в мире музыки, надо было иметь связи, обращаться к Кобзону или к другим статусным людям. Просить о защите в конфликтных ситуациях и так далее. Спасите, помогите…

— А Иосиф Дадыдович уже тогда был авторитетным товарищем?
— Конечно. И многие артисты обращались к нему, если у них чего-то не получалось, или их запрещали. Они шли к Кобзону и жаловались на несправедливость. К Алле Борисовне тоже уже в то время ходили. У них были связи, и они иногда помогали.

— Но вы ни к кому не обращались?
— Я не считал это правильным. Не вполне этичным, на мой взгляд, было идти и что-то там для себя клянчить или защиты просить. Я просто занимался творчеством. Сидели в подвалах с музыкантами, репетировали, играли по квартирам.

— А жили-то на что, ведь у вас семья уже была?
— Интересный вопрос. Я, кстати, даже когда с Тухмановым работал, не получал ни копейки. Но я поступал хитро. Приходил в какой-нибудь ресторан, ждал перерыва, и просил у них гитару, чтобы сыграть. Обычно без проблем давали, узнав, что я с Тухмановым работаю. Тогда я выходил на сцену, играл и пел под акустику. Раздавались аплодисменты, люди подходили к сцене и давали чаевые.

— А какие, интересно, в то время были чаевые?
— Очень даже приличные в некоторых ресторанах. 25 рублей могли дать за исполнение одной песни.

— Да, это много. Скажите, а как возникла группа «Парк Горького»?
— Идея создать эту группу, скорее всего, Стасу Намину в голову пришла. В США проходил некий музыкальный фестиваль, и Стас Намин туда со своей группой съездил. Тогда ещё был жив их солист Саша Лосев. А сам я ни в «Цветах», ни в «Группе Стаса Намина» не участвовал. Но вдруг мне позвонил Саша Белов и сказал, что есть возможность поехать поработать в Америку.

— Вы очень обрадовались возможности выехать на Запад?
— Уже началась «перестройка», шел 1987 год. Но я без криков радости всё это воспринял. Мне не нравилась сама идея заниматься чёсом, хотя бы и в Штатах. Ведь что такое рок-группа — это коллектив единомышленников. Это люди, заболевшие некой общей идеей, которые эту идею и реализуют. А тут собрался некий ВИА, из членов которого я знал только Белова. Ну, ещё с Саней Маршалом пару раз пересекались — пел с ним как-то в составе группы «Ветер». И всё. Идея быстро собрать бригаду музыкальных шабашников, написать песни на английском языке и свалить в Америку меня как-то не вдохновляла.

— Но вы всё равно поехали?
— Да, поехал, работы-то толком не было.

— Какие первые впечатления были от жизни в США?
— Поначалу был шок. После тёмных улиц Москвы, всей нашей неустроенности, Нью-Йорк, куда мы приехали, произвёл сильное впечатление. Небоскрёбы, словно выплывшие из песни Вилли Токарева. Нас встретили какие-то люди, посадили в огромный лимузин, и я через стекло всё пытался разглядеть, а где же заканчиваются эти огромные здания? После жизни в пятиэтажных «хрущобах» это зрелище первое время шокировало. Но привыкание к американской жизни быстро пришло.

— А по-английски быстро заговорили?
— Более-менее нормально через год. Когда не нужно уже было напрягаться, пытаясь вспомнить нужное слово.

— А что не нравилось в американской жизни?
— Мясные продукты не нравились. На витрине лежала роскошная и очень красивая ветчина, а вкус у нее был какой-то весьма противный, кисло-мыльный. Из-за добавок и консервантов. Ведь в СССР в те годы мы ни о каких консервантах и понятия не имели. Сразу не съел колбаску, так она через пару дней уже покрывалась плесенью. Это был живой продукт. А там все лежит на витрине неделю, и от лежания только лучше делается.

— А чего вам больше всего там не хватало?
— Всего! Там другая культура, менталитет другой, другие взаимоотношения, другие ценности.

— Тосковали?
— У меня порой такая тоска была, что я не знал, что мне делать в этой Америке. Весь период там — это бесконечное стрессовое и шоковое состояние.

— По жене. видимо, тосковали?
— Ну, разумеется. И по жене, и по дочке. Жили мы одной стайкой, взрослые 30-летние мужики, прямо как в Вороньей слободке. Идёшь в туалет, а он уже занят кем-то. Значит, стой, жди, как на стадионе.

— Но хоть деньги зарабатывали.
— Да не было никаких денег! У нас при себе даже карманных денег не было. Нас возили питаться в ресторан, так там менеджеры сами расплачивались. И всё очень быстро надоело. Жить как в общежитии, вместе ходить завтракать и обедать, и прочее.

— Но договор-то хоть был, или все было по-русски? На честном слове?
— В Америке нас очень серьёзно кинули. Контракты-то мы подписали, но они были на английском, которого мы тогда не знали. Так что в итоге мы ещё даже должны остались. (Смеётся).

— А Стас Намин тоже прогорел?
— Про Намина ничего не скажу, не знаю. Лично я в Москву без денег вернулся. Мне эти два года, проведённые в Америке, тяжело дались.

— А какое впечатление у вас осталось от работы с американскими музыкантами?
— Тамошняя англо-саксонская музыка мне как вокалисту ничего особенного не открыла. И музыканты их тоже. Я уже в России все, что хотел, послушал. И когда в США мне предложили петь в дуэте с американской рок-группой Bon Jovi, то никакого особого волнения у меня не было. Я пел и со Scorpions. Я тогда уже был уверенный в себе молодой парень, хорошо владевший своим голосом. И много пел тогда именно по-английски.

— Но от американского шоу-бизнеса все же что-то почерпнуть удалось?
— Да. У них прекрасно технически оборудованные студии. У нас таких не было. И когда ты приходишь туда, приятно радовало, что звукорежиссёр уже на месте, всё выставлено. Наушники надел, стал к микрофону, и всё, можешь петь.

— А у нас не так?
— У нас, как правило, пару часов постоишь со звукорежиссёром, который долго будет всё выставлять, на твоём голосе будет настраивать микрофон. Потом тебе надо начинать петь, а ты уже устал. Или приезжаешь в студию на запись, а звукорежиссёра вообще нет.

—?
— И потом час сидишь, ждёшь парня. Потом он ещё час будет все настраивать, чайку попьёт…

— Супруга не возмутилась, когда вы вернулись в Москву без копейки?
— Радость неимоверная была. Главное, что сам вернулся, что наконец-то вырвался из этих клещей, маленькую дочь увидел. Все думают, что в Америке все очень талантливые и одарённые. Голос есть, а всё остальное сделают за тебя. Да ничего подобного! Думали, что по приезду нас хотя бы оденут, подстригут по последней моде. Ничего этого не было. Сами обо всем должны были заботиться.

— Каждый сам себе продюсер!
— Ну да. У них всё есть, конечно. Хорошие гримёры, парикмахеры, костюмеры. У нас этого ничего не было. Но абсолютно обо всем ты сам должен думать.

— В 1994 году вы создали свою группу, поехали на гастроли. Не страшно ли было в «лихие 90-е» вступать на эту стезю?
— Время было жуткое. Большинство музыкантов просто бросили музыку. Кто-то водкой в ларьке торговал, кто-то гонял машины из-за рубежа. Кто-то спился и погиб. Другие дублёнки возили из Турции. А я сидел дома и брякал (как жена говорила) на гитаре.

— Но жена-то ваша, Марина, работала?
— Работала, но получала копейки. Я очень благодарен своим друзьям, которые буквально по рублику помогали. Кто 100 долларов дал, кто пару тысяч рублей. Находились добрые люди. Я сидел и занимался музыкой, а мне мои знакомые музыканты говорили: «Коля, да что ты всё с ума-то сходишь? Сгоняй раз десять в Турцию, привези дублёнок, накопишь бабла, а потом опять будешь заниматься музыкой».

— Но вы советов не слушали?
— Не слушал. Потому что всегда знал, что музыка предательства не терпит. Если ты её хотя бы один раз предал, она тебе никогда этого не простит. В бизнесе ты можешь придти и уйти, с потерями, переживаниями, но в музыке это не проходит. В общем, я работал день и ночь, и вдруг в 1994 году у меня появилась возможность поехать в Германию, записать там альбом. И всё закрутилось.

— А когда к вам пришла популярность?
— Достаточно поздно. Началось все с 2000 года. Я писал альбомы, были хиты, но слушатель как-то вяло на все это реагировал. Выступления всё больше по клубам проходили. Но когда я с симфоническим оркестром записал альбом «Дышу тишиной», у многих открылись глаза на меня и на моё творчество. Публика и критики вдруг увидели, что в стране имеется вот такой вокалист. Николай Носков.

— Несколько лет вашим продюсером был Иосиф Пригожин…
— Да. И мы расстались нормально, без скандалов. Вообще начинающему артисту менеджер необходим. Ведь тот же Пригожин в моё творчество не лез. Я творчеством занимался, а он занимался организацией выступлений, плюс радио, ТВ, газетами, журналами. В принципе, всем тем, чем он и сейчас занимается.

— Расскажите, а вы чем сейчас занимаетесь?
— Я уже давно работаю с квартетом Magnetic Fantasy и с группой рок-музыкантов. Каждую осень в Москве мы представляем обновленную программу «Акустика», и концерты всегда проходят с оглушительным успехом. Ну, а если о новых записях говорить, то недавно в студии в Германии был записан мой новый альбом под названием… «Без названия».

— Ух, ты! А что — дефицит слов?
— Да нет, но так уж получилось. Просто я решил, пусть люди сами как хотят, так и назовут мою новую работу. Вообще никто ведь и не помнит толком, у кого как назывался тот или иной альбом. Только фанаты какие-нибудь, остальные в лучшем случае помнят только песни.

— Николай, а как вы относитесь к шоу-бизнесу российского разлива, к платным эфирам и прочим подобным прелестям?
— Мне всё равно, если честно. Через два года мне 60 лет, будет юбилейный концерт, разумеется, но будет его кто-то снимать или же нет — мне всё равно. У меня уже есть своя публика. И её мне вполне достаточно. Будет её больше — хорошо. Но меньше её не станет. Никому денег за эфиры я не плачу. Если надо дать за рекламу концерта — ну, тогда я даю что-то. Вообще меня много куда приглашают, но я мало куда хожу. На ток-шоу, где от тебя в телеверсии две фразы оставят, я принципиально не хожу. Я иду лишь туда, где я могу сыграть свою музыку.

— Прочёл где-то, что вы керамикой занимаетесь, лепите горшочки…
— Это когда-то было, но сейчас главные занятия для меня — это музыка и путешествия. Путешествия — это вообще моя страсть. Я не летаю на вертолёте из точки, А в точку Б — нет, мои походы ближе к экстремальному туризму. Хожу с рюкзачком за плечами, в любое время года сплю в спальном мешке. Вот недавно с Алтая вернулся, где неделю ходил по горам. Беру с собой удочку, рыбку ловлю, жарю её сам. Настоящий мужской отдых получается: что сам добыл, то сам и съел.

— А какие у вас отношения с алкоголем?
— Я пью очень умеренно. Вообще с депрессиями раньше я очень просто справлялся — занимался спортом. Утром встал — и за гантели.

— Как в старом известном фильме, где Адриано Челентано колет дрова?
— Именно. Иногда я выпивал по молодости. Но ведь водка — это тоже депрессант. Выпив водки, ты ещё больше усугубляешь депрессивное состояние. И непонятно — куда его загоняешь? А потом ещё бодун приходит, усиливающий депрессию. Водка ничего не лечит. Я всё это очень быстро понял. Здоровье уходит, ты постоянно злой, веселеешь только приняв на грудь грамм 200 водки. Поэтому я утром вставал, сажал на плечи маленькую дочь и бежал пять километров. Бежишь и думаешь: ну, пусть всё плохо, но раз ты бегаешь и занимаешься своим здоровьем, значит, всё наладится.

— Такая своеобразная самонастройка организма?
— Да, ты себя настраиваешь в унисон с небесами, и всё как-то потихоньку начинает выстраиваться. Просто посылаешь окружающему миру позитивный посыл. А если твой посыл — дайте ещё водки, то тебе водку и дают. Но что в этом хорошего?

— Скажите, а чем ваша дочь Катя занимается? Музыкой?
— Она занималась музыкой, играла на фортепиано, был даже домашний педагог. Но в итоге она закончила Плехановский институт, экономист, работает по специальности.

— А как вы познакомились со своей женой Мариной?
— Это было в Череповце, я только что вернулся из армии и работал в ресторане. Как-то раз вышел на сцену, начал петь и вдруг увидел в толпе танцующих прекрасную девушку с гривой русых волос, с огромными глазами. И понял, что вот она, моя судьба. Кстати, Марина потом рассказала, что почувствовала то же самое: «Ты только запел, и я сразу поняла, что обязательно выйду за тебя замуж».

—  Да, бывают мистические вещи в нашем материальном мире. А чем жена сейчас занимается?
— Она домохозяйка. Домом нашим занимается. Вообще-то по профессии Марина дизайнер, так что с домоводством, стройками и ремонтами всякими прекрасно справляется. Разбирается в разных стилях, направлениях и прочем.

— Что вам помогло столько лет вместе плыть в одной лодке?
— Разные были периоды. Были моменты, когда она меня поддерживала. Было и наоборот. Это жизнь. Надо стараться терпимо относиться друг к другу. Хотя многие не хотят или не могут этого делать. Но я толстовец в этом смысле, ведь ещё Лев Николаевич говорил, что жениться следует один раз. Мол, надо так надо. Но коли второй раз женился, значит, ты дурак.

— Как-то мне один знакомый сказал: «Жена — это точильный камень, на котором оттачивается лезвие моего терпения…»
— Много что оттачивается. Потом, я вот думаю… Сейчас мне 58 лет, и вдруг рядом со мной окажется какая-то молодая женщина лет 27. Это же будут две совершенно разные планеты! И зачем мне это? У меня уже дочери 24 года.

— Но вы известный музыкант. Выступления, гастроли, поклонницы. Записки с номером мобильного телефона и предложением встретиться за чашкой чая.
— Я стараюсь не обращать на это дело внимания. Чтобы никому не создавать проблем и не давать потом материал для разных «жёлтых» телепередач.

— Знаю, что одно время вы увлекались восточными духовными практиками, даже в Индию ездили.
— Я человек православной русской традиции. И русской культуры. А в Индию я ездил не ради того, чтобы веру поменять. А чтобы обогатить свой интеллект знакомством с другой традицией.

— У вас есть друзья среди музыкантов?
— Есть, конечно. Я музыкантов не воспринимаю как своих потенциальных конкурентов. Саша Львов, скажем, барабанщик из «Парка Горького». Он живёт в США, но когда приезжает в Москву, всегда ко мне на дачу приезжает. Мы с ним много общаемся. Есть и другие люди.

— Ваша публика вам помогает жить?
— Я очень благодарен своей публике. Во время дефолта на моих выступлениях люди мне кричали: «Коля, мы с голоду будем умирать, но всё равно придём на твой концерт. И всегда тебя поддержим!»

— Но банки с квашеной капустой, батоны колбасы никогда после концертов не приносили?
— Нет, такого не было. И надеюсь, что не будет. (Смеётся).

Беседовал Евгений Данилов

http://interviewmg.ru/3932/
Опубликовала     19 июня 2017 Добавить комментарий

КОММЕНТАРИИ новый


Похожие цитаты

Достаточно услышать музыку, которая нравится человеку — становится ясно, что у него в душе… и на сердце. Иногда сразу понятно — нужна помощь. Незамедлительно.

© atatkf 2189
Опубликовала  atatkf   27 ноября 2012 29 комментариев

Это же надо так задумываться… из-за мыслей не слышу музыку в наушниках!

Опубликовала  МеЧтЫ СбУдУтСЯ   26 января 2012 17 комментариев

Не люблю, когда говорят: «Фуу эта музыка старая уже!»… Музыка никогда не может быть старой!!! Она вечна. Она погружает нас в воспоминания…

Опубликовала  Neznakomka   08 февраля 2012 29 комментариев
Последние комментарии
Александра ВеремейчикПотому что...Скромнее надо быть!)))Тогда будет хотя бы надолго.)
ПростоТаА еще не отвечала, потому как у меня была ночь и я спала))
ПростоТавот право не стоит так нервничать, у меня случай был лучше. У меня с цитаты претензией сняли вообще ...
Павел СависькоВ триумфе полководца Рима,всегда сопровождал Раб,напоминавший"и это не вечно"
ПростоТаНе, не потому. Просто других вариантов имени нет, авторы пирожков почти все под никами, настоящих их...
Ириссскашокирующий ролик)))
Влад56Это про меня ;)
Павел СависькоВы затронули много тем,особенно что Понятие жизнь ограничена материальными Задачами и воспроизвод...
Ириссскане очень то расслабишься в очереди к венерологу, пока не узнаешь, подтвердился диагноз или нет)))
Влад56Вот! Видел же. А вчера не смог найти этот.
ещё комментарии