Когда я вырос на пороге родного дома в солдатской шинели и кирзовых сапогах, с щеголеватым дембельским чемоданчиком в руке, мама изумленно всплеснула руками и прижалась ко мне. Но что было поразительно при этом — не плакала, как на моих проводах в армию, а молча и счастливо улыбалась.
 — Мама, я тебя не узнаю, — сказал я, осторожно целуя ее в поседевший завиток, выпавший из-под сбившегося платка на щеку. — Вот сейчас ты не плачешь, как это было два года назад. Да так горько, что мне даже было неудобно и за тебя, и за себя. Почему?
 — Ах, сынок, — вздохнула мама и погладила меня по плечу с черным погоном. — Когда я тебя провожала в армию, у тебя из воротника пальто торчала такая худая, такая тонкая шейка — как у цыпленка, что я все время думала: «Боже мой, ну какой же из него солдат? Разве же можно таких брать в армию?» Вот потому и плакала, и затем все два года про себя молилась, чтобы у тебя там, в армии, все было хорошо. А сейчас чего мне плакать? Вон ты какой вернулся — плечистый, и шея уже не как у цыпленка, а крепкая, мужская. Вот я и радуюсь за нас обоих …

А вот здесь уж я сам чуть не расплакался, несмотря на свою «плечистость» и крепкую шею. Если честно признаться, трудно мне было в армии, порой очень. И теперь я был уверен, что это болевшая за меня мамина душа, ее слезы и молитвы укрепляли меня в армейской службе, и я достойно отслужил эти долгие два года и благополучно вернулся домой.
 — Спасибо тебе, мама, — сказал я. — И прости, что не всегда был внимателен к тебе.
 — Иди мой руки, — ответила мама. — Твои любимые оладушки еще горячие…
(фото из инета)

Как-то моя жена стала свидетельницей вот такой сценки в лаборатории по сдаче крови на анализы.

Перед ней в ожидании приема сидели молодая мама с девочкой лет четырех-пяти. Малышка, по всему, знает, зачем она здесь, и держится молодцом, хотя глаза тревожные. Посидев с минуту в молчании, она вдруг спрашивает:  — Мама, а зачем им нужна моя кловь?

 — Ну… — мнется мама. — Чтобы посмотреть, какого она цвета.
 — Так скажи им, что она класная! — радостно объявляет доча. — Помнишь, я недавно полезала…
… показать весь текст …

Откровенный разговор

Теперь пришел черед Насти смотреть на Фёдора во все глаза. Парень пришел в смущение и, как нашкодивший проказник, потупился и стал чертить носком кроссовки по земле. — Ты мне ничего не хочешь рассказать? — пытливо заглянула в глаза Фёдору Настя. — А что рассказывать? — переспросил Фёдор и тяжело вздохнул, понимая, что рассказать все же придется. Иначе какие они друзья.
 — Ну вот, например, как ты так неожиданно оказался рядом с нами в воде, хотя я тебя нигде перед этим на…
… показать весь текст …

В аптеку через реку

Домочадцев Фёдор застал в необычайном смятении. Мама лежала в горнице на диване с побледневшим лицом и прерывисто дышала. Рядом суетился отец, приехавший с работы на обед, и неумело пытался пристроить тонометр к её руке. Наконец мама сказала: — Подожди, Кирилл, я сама!

Она надела манжету аппарата на предплечье левой руки, а правой нажала на кнопку. Тонометр зажужжал, все замерли. — Высокое, — вздохнула мама. — То-то голова с утра болела. А у меня, как на грех, таблетки от д…
… показать весь текст …

В ноябре 1969 года я бы призван в армию. Шел туда охотно, было интересно послужить, на себе испытать — каково это быть солдатом прославленной Советской Армии, охраняющим покой сограждан и всегда быть готовым отразить нападение любого врага? И служить, конечно же хотелось в каких-нибудь серьезных войсках. Ну там — в пограничных, десантных, пусть даже в обычной пехоте, но с оружием в руках.

За плечами у меня к тому времени было незаконченное среднее образование, профессия бетонщик, росту во мне…
… показать весь текст …

Сердце, склоннное прощать,
Невозможно оценить.
Так любить лишь может мать,
В ней вся сила доброты!
В дни ненастных холодов,
Когда в жизни камнепад,
Мать способна исцелять.
И тепла её рука, словно
Ласковый покров!