Жизнь — это игра границ с безграничностью.

Я тип карикатурный,
Всегда контркультурный,
Всегда полубезумный,
Попавший в гении бездумно.
Став в хрониках событий шумом.

Ничто не доказывается цифрами.

Человек — это текст, написанный высшими силами, но он может в этот текст вносить свои изменения и тогда этот текст становится многослойным и непредсказуемым.

Вчерашняя беспочвенная среда становится фундаментом завтрашнего дня.

Таракан не будет раздавлен, если он раздавил тапок в себе.

Человек видит мир глазами обезьяны, когда он смотрит не в книгу.

— А правда, что на Марсе в предложении руки и сердца нет ни подлежащего, ни сказуемого? — спросил ученик.
— Я тебе сейчас дам пинка и ты спросишь у Марсиан! — ответил учитель.
— Вы учитель, Вы и спрашивайте! — сказал ученик и дал пинок учителю.
— Марсиане сказали, что они безрукие и бессердечные! — сказал учитель, свалившись с Марса.
— А на Венере предложения руки и сердца тоже делают без подлежащего и сказуемого? — спросил ученик.
Тут учитель понял, что сейчас он окажется на Венере, и убежал.

Нарушил норму,
Стих сегодня не писал.
Потеря формы,
На рекорд не дошагал.
И в этой лени, в этом мраке,
Увидел я души излом.
Не в подвиге, не в славы знаке,
А в паденье — жизни гром.

Ибо лишь тот, кто оступился,
Познает пропасти всю суть.
Кто в бездне внутренней смирился,
Тот к свету сможет повернуть.
… показать весь текст …

Всё вычислимо, если постукивать калькулятором по столу.

Поиски пути — это тоже путь.

Слоны — это мыши, которые мыслят глобально.

— Главное — написать первую строчку романа! — сказал мне учитель.
— А смотря о чём роман! — дополнил я.
— А ты что, никогда не лазил девушкам под юбку? — спросил учитель.
— А я на такие темы романы не пишу! Я убил человека! — вот моя первая строчка романа.
— А человек в юбке — это уже совсем другое дело! — засмеялся учитель.
— Вы концептуально не правы, выпячивать пошлость нелепо! — сказал я.
— Если ты никогда не напишешь первую строчку, то ты никогда не напишешь и весь роман! — сказал учитель.
— Но я же уже написал: — я убил человека! — сказал я.
— Ты убил человека в юбке! — сказал учитель. — А тебе что, помочь дописать? — спросил он.
— Нет, про юбку я дописывать не буду. Такие темы для меня табу, — сказал я и повесил трубку.
PS. — Рукой лезть под юбку — не есть «разумное, доброе, вечное» — написал я первую строчку романа в наилучшем из возможных миров.

О пути судят по попутчику.

Жизнь это речка, которую переходишь по камушкам, и вдруг один из камушков оказывается горой.

Без двусмысленности нет смысла.

Любая очевидность — это кажимость.

На вершине горы оказывается тот, кто провалился в яму, но сумел перевернуть ее.

— Девушка, а можно с Вами познакомиться?
— Парень, ну, не знаю, я натуральное, мясное люблю, я бы тебя съела, но ты похож на горького!
— На Максима, что ли? Человек — это звучит гордо который сказал?
— Никогда не ела Максимов Горьких!
— Остров Юмба-Мумба, это вам не здесь…

— Я убил человека. В этом сумрачном веке.
Обвиняемый давал показания в стихах и, чтобы суд был честным, прокурор тоже стал поэтом.
— Ты что? Достоевскому подражал? Это же идея Раскольникова?
— Да, но я более лиричный, чем Достоевский, я напишу роман в стихах.
Судья, покачивая головой, произнес:
— Лирика не освобождает от вины,
Но если у тебя есть муза, пусть говорит она,
И я дам тебе шанс, пусть слова покатятся в круге света.

Обвиняемый, вдохнув, начал:
— В глазах его видел я тьму,
Словно…
… показать весь текст …