Никто не может объяснить (от объяснений мало прока), какая тайная дорога, какая тоненькая нить приводит нас в такие сны, где всё легко, где всё по силам, где пахнет медом и кизилом, зато мерилом кривизны давно считается река. По берегам растет осока, под облаками реет сокол. Заката красная строка переиначивает мглу. А ночью — шепот, скрипы, тени парящих в воздухе растений, и ветер не настолько глуп, чтоб дуть, куда ему велят. Подует он, куда захочет. Здесь воскресали тамагочи, ну и Макар гонял телят. Телятам как-то до звёзды, что в чемпионах высшей лиги лишь непрочитанные книги да разведённые мосты. Здесь падал прошлогодний снег, Неровен час, и век неровен, и ты по-детски хмуришь брови, но улыбаешься во сне.

Никто не хочет объяснять, какую нам назначат цену, какую роль, какую сцену. Какая жуткая грызня уже творится в тех кругах, куда мы, к радости, не вхожи не по причине нежной кожи, не из-за слабости в руках, а потому что по воде плывут молочные кувшинки. Волна мурлычет по старинке, у водяного в бороде. И дом, и свет внутри горит. Открыты двери нараспашку. Надев парадную рубашку, отшельник — маг и сибарит — обязан собирать улов: сон казначея, сон бродяги,
куплет шута, кошмары скряги, сны глупых сахарных голов. Отшельник, цокнув языком, их достает, перебирает: ага, луна, ого, вторая, ух ты, писатель — незнаком.
В почёте тщательный контроль за тем, что в сети попадает. Бывает, мавка молодая, бывает, подмостовый тролль возьмёт тролльчатам поиграть пригоршню снов. Тут не иначе — бардак, проблема, недостача, не тишь, конечно же, не гладь. Отшельник, в принципе, не скуп. Характер строгий, вывод краток: в ночной вселенной есть порядок, хоть ты виверна, хоть суккуб. И если злостный прохиндей нарушит правило из правил, незамедлительно отправим обратно, в общество людей. Маг верит кукольным весам — вот на весах дремота пака. Увы, случается и пакость. Отшельник убедился сам. А на реке полнейший штиль. По вечерам темнеет рано. Сон генерала, сон тирана — на переплавку и в утиль.

Стоит на этом (и стоял) знаток замедленного кадра. Идёт пуховая эскадра, идёт армада одеял. А над рекой цветет сирень, переливается истома. И ждут отшельника у дома сверчок в накидке набекрень, щенок в лиловом колпаке, улитка в ситцевом хитоне. И я баюкаю в ладони твой сон, приснившийся реке.

Звучи, моя хорошая, звучи. От всех дверей находятся ключи, дороги длятся вопреки помехам. Твоей душе не взять фальшивых нот. В ней только свет: ни страхов, ни темнот. Любовь никак не связана с успехом. Сейчас такое редко говорят.
Ты — маленький небесный звукоряд, гармония, дыхание, октава. Зачем же полагаться на судьбу? Опять и снова закусив губу, не сомневайся  — ты имеешь право звучать. Фонарь к обочине прижат, и у соседей люстры дребезжат, и Розочка Абрамовна, вздыхая, спешит одобрить музыку твою, послушная семейному чутью. На улице промозгло, но сухая на книжной полке шелестит листва. Меняется и мода, и канва, и вектор, и его координата. Для каждого ключа найдётся дверь. Звучи, моя хорошая. Поверь — мир станет лучше. Миру это надо. Ты — гордая упрямая река.

Когда-нибудь, почти наверняка, бог, сидя на какой-нибудь планете, сам у себя пойдёт на поводу, чтоб сочинить счастливую звезду для девочки, сыгравшей на кларнете.

Когда станет небо синей стократ, как те васильки в траве, тогда я уйду далеко в закат, а ты далеко в рассвет.
Я вряд ли дождусь от тебя письма (своё я сожгу в печи). Забудь, что ужасной была зима, теряй от зимы ключи.

Но кто-то серьёзный, тобой ведом, напомнит, каким был снег. Я, может, придумаю новый дом, а, может, явлюсь во сне. Ведь ты обожала гулять по снам с июлем у самых плеч. Так просто, так жалко, так цель ясна: я должен тебя беречь, лечить твои раны, топить твой лёд, пока на чужой зем…
… показать весь текст …