Перевезли наконец тещеньку мою, Людмилу Леонидовну, из Казахстана к нам, в Сибирь. Она после ухода тестя осталась там совсем одна, но никак не хотела покидать город, в котором прожила большую часть своей жизни. И вот только год назад, когда ей уже исполнилось 92 года, решилась.
Ничего, обживается, привыкаем друг к другу, притираемся, что называется. Пока на улице холодно, подышать воздухом выходит только на балкон. Увлеченно смотрит телевизор. Ее волнуют преимущественно две темы: передачи Мясникова, которые она постоянно смотрела и в Казахстане, и то, что происходит сейчас на ее родине, Украине. Людмила Леонидовна очень хочет, чтобы эта братоубийственная война как можно скорее закончилась. Переживает за всех, но болеет за наших.
***
Она родилась как раз там, где происходили наиболее ожесточенные бои СВО — в Мариуполе. Помнит тот дом, в котором они жили — каменный, двухэтажный, еще дореволюционной постройки. На первом этаже были какие-то магазины, на втором жили они, Удовенко, и еще несколько семей. Тогда город назывался Жданов.
— Помню, как мы ходили купаться и загорать на пляж на Азовском море, — с теплотой в голосе вспоминает Людмила Леонидовна. — Уходили на целый день. Мама наварит целое ведро картошки, купит на рынке свежеотжатого подсолнечного масла с сумасшедшим ароматом, возьмем с собой еще селедки и хлеба, лука. И вот все это уплеталось на свежем воздухе, на берегу моря с таким аппетитом, как если бы перед этим делали какую-то тяжелую физическую работу.
***
Отец ее, Леонид Петрович, был инженером. И его в 1940 году направили на Север, строить мост через Печору. — Жили мы в поселке Кожва, в бараках. Какие здесь красивые места, сколько ягод и грибов! — рассказывает Людмила Петровна, с легким позвякиванием размешивая ложечкой варенье в кружке с чаем. — А как мы, детвора, любили белые ночи — весь поселок высыпал на улицу! Очень любили играть в лапту, салки.
В Кожве Людочка Удовенко должна была пойти во второй класс. Но это была русская школа, а она до нее училась на украинском языке. Ни сама новая ученица толком не понимала учителей и сверстников, ни они ее. И пришлось ей поневоле стать второгодницей, снова садиться за парту с первоклашками.
А тут грянула война! У Леонида Петровича, как у специалиста, работающего на важном стратегическом объекте (мост еще строился), была бронь. Но он, коммунист, не хотел «прохлаждаться в тылу» и добился, чтобы его отправили на фронт. И осталась его жена, с тремя малолетними детьми на руках одна, в чужом краю, где они еще толком-то и не освоились.
***
— Папа ушел на войну осенью 1941 года, — вспоминает Людмила Леонидовна — Помню, мама в тот день много плакала, а он по очереди брал на руки и целовал на прощание каждого из нас, своих детей. Я была старшей, уже в школу пошла, а еще у меня было два младших братика. И вот помню, папа присел на корточки передо мной и стал указательным пальцем пересчитывать мои веснушки — на носу, на щеках. И сказал:
— Двадцать семь штук! Смотри, береги их! Когда приду с войны — а я приду скоро, — чтобы все твои веснушки были на месте. Я их обязательно пересчитаю! И вообще, остаешься за старшую. Помогай во всем маме, заботься о братишках. И хорошо учись! Все поняла, доча?
Я пролепетала: — Да, поняла.
И папа ушел. От него с фронта — а он воевал под Ленинградом, — было всего несколько писем, мама их нам читала при свете керосиновой лампы. Я уже и не помню, что в них говорилось, но в каждом он спрашивал про нас, своих детей, и про мои веснушки — на месте ли они. А потом письма перестали приходить. Пока наконец не пришло последнее, от начальника госпиталя, в котором он сообщал, что наш папа, политрук стрелковой роты, умер от ранений при обороне Ленинграда. Мама плакала как никогда сильно. Мы, глядя на нее, тоже. Так мы остались без отца. А скоро и все мои веснушки почему-то пропали…
***
— Жили впроголодь. Через определенный срок, раз в несколько дней, мама отправлялась на станцию Печора, где по карточкам выдавали продукты, — делится воспоминаниями тещенька, пока мы пьем предобеденный чай. — Ее не бывало несколько часов. Дома темно, холодно и страшно. Я сидела прямо у зева топящейся печки с грудным братиком Олежиком на руках, Стасик рядом, на припечке, и клевал носом. Олежек чмокал пустой соской и тихонько поскуливал, кушать просил, а я боялась заснуть, чтобы не уронить его. Мама возвращалась, когда уже за окном было светло, и приносила с собой еду. Запомнила, что в основном это был черный хлеб, длинная такая буханка. Вкуууусная!..
Что еще запомнилось Людмиле Леонидовне из военного детства? Через Кожву проходили составы, груженные углем, да ни каким-нибудь, а воркутинским антрацитом! И с платформ иногда падали его иссиня черные куски. Вот детвора специально ходила подбирать этот уголь и уносила его по домам, для своих печей. И то ли милиционеры, то ли охрана станции гоняла этих «грабителей», отчаянно вереща в свои свистки.
***
— После четвертого класса меня перевели в семилетку, в Печору, — поведала мне тещенька. — А туда — шесть километров, в основном вдоль железной дороги. Вот соберется нас, группа пяти-семиклассников, и мы гурьбой топаем в школу. Дождь ли, мороз, а идти надо. В том месте поезда шли под горку и притормаживали. И вот дождавшись попутного состава, самые отчаянные цеплялись за вагоны и таким образом могли проехать несколько километров! А можно было пойти напрямик, через лес, так путь был почти вдвое короче. Я так однажды решила срезать, была одна, заблудилась. А дело было в ноябре. Помню, что очень устала, отыскивая верный путь, замерзла, села под кустик и заснула. Проснулась потому, что меня будили какие-то люди. Оказывается, меня потеряли, мама подняла тревогу и почти весь наш поселок пошел на поиски. Вовремя нашли — еще немного, и я бы замерзла насмерть.
***
Уже после войны, в 1947 году, когда они жили в Ижме, это недалеко от Ухты, скарлатиной сразу заболели оба ее младших брата. Людмиле срочно сделали прививку. Но местная женщина-врач что-то сделала не так, у девочки отнялись ноги, ей делалось все хуже и хуже. Куда-то везти ее — очень далеко, дорогу может не вынести. И кто-то подсказал — в ближайшем лагере (а их в Коми тогда, как и по всему Северу, было много), есть знаменитый врач, отбывает срок по делу «отравления» Горького. Мама Люды, Серафима Ионовна, работала в аптеке провизором («все порошки какие-то рассыпала по бумажным пакетикам»), и ей каким-то образом удалось вытребовать этого врача.
— Он был высокий такой, в очках и сгорбленный, — рассказывает Людмила Леонидовна. — Его каждый раз сопровождали двое конвоиров. Я уж и не помню, что он мне такое делал, какие лекарства давал. Но после того, как он посетил нашу квартирку три или четыре раза, я стала спускать ноги с постели, а потом и пошла! А врач тот больше в нашем доме не появлялся. Что с ним стало, я не знаю. Но благодарна ему по сей день.
«Он пересчитал мои веснушки…»
© Марат Валеев 2 64
