У моей двоюродной тетки Гульшат-апы, жившей в 60-х годах в Волгограде, трагически погиб муж — разбился на мотоцикле. И тетушка, которую больше ничто в этом славном городе не задерживало, а делало ее дальнейшее пребывание здесь тягостным, каждодневно напоминающим о смерти любимого человека, решила уехать куда подальше. Ее согласился принять старший двоюродный брат, мой отец. Мы тогда жили на северо-востоке Казахстана, в небольшом селе, стоящем на высоком песчаном берегу Иртыша.
Родители обосновались здесь в пятидесятых годах. Сначала отец, потом за ним последовала мама с двумя пацанами, мной, четырехлетним, и моим годовалым братом. Уже когда немного обосновались, заполучили собственную крышу над головой (глинобитную, в саманном домике на пару комнат и просторными сенями, служащими в летнюю пору кухней-столовой. Тогда еще шел подъем целинных земель, и совхоз «Железинский», четвертым отделением которого числилось наше село, охотно привечал приезжих работников.
Работы хватало всем — в животноводстве, полеводстве, строительстве. И вот к нам подтянулась еще и Гульшат. Она приехала со своей малолетней, еще садиковского возраста, дочерью. Мне тогда было уже лет десять, пожалуй. И я был поражен красотой обеих своих новых родственниц. Гульшат была русоволосой и белолицой, с чистыми голубыми глазами, очень миловидная, с правильными чертами лица. Дочь ее, Гульсина, вообще была очаровательна, как куколка, но на маму свою не походила: темноволосая, кареглазая. Видимо, пошла в отца, которого я, правда, никогда не видел.
В той комнате, где спали мы, уже трое братьев, появилась ситцевая занавеска, за которой обосновались тетя со своей дочей. Обеих Гуль (корень их имен обозначал Цветок, Цветущая, и полностью соответствовал их облику) стали называть на русский манер Галями. Соответственно, Гульшат стала для нас тетей Галей, а ее дочь — Галкой. Тетя Галя устроилась работать сеяльщицей в тракторной бригаде, так что дочь ее Галя оставалась на нашем попечении.
Впрочем, проблем с ней не было никаких. Городская девчонка, до этого никогда не бывавшая в деревне, она ходила по двору с вытаращенными глазенками, и пугалась всего живого, что мычало, хрюкало, кудахтало, и с криком залетала в дом, если ей казалось, что кто-то из этих невиданных животных хочет ее слопать или заклевать.
Мы со средним братом снисходительно «защищали» Галку и терпеливо втолковывали ей, что это не дикие звери живут в загонах, а очень полезные животные, которые делятся с нами молоком, яйцами, а когда-никогда и мясом.
А вот с тетей Галей начались проблемы. Вернее, у нас из-за нее. Наш дом стали осаждать холостые парни с целью любым способом завладеть ее вниманием. В сельский клуб на танцы она не ходила, у нее была одна дорога: работа (тракторная бригада) — наш дом. Во-первых, отец мой строго следил за тем, чтобы с его симпатичной кузиной чего не случилось, во-вторых, ей самой было просто некогда — с работы она обычно приезжала поздно, а дома ее ждала дочь.
Парни сами приходили к нам и просили вызвать на улицу тетю Галю. Она когда выходила, когда нет. Если выходила, то только за ворота двора, и не дальше завалинки. Я пару раз был свидетелем, как обычно поддатые парни плели сказки, какие они одинокие и несчастные без женской ласки и внимания, и звали тетю Галю погулять за околицу. Но она, посмеиваясь и подшучивая над назойливыми кавалерами, обычно отшивала их уже через несколько первых минут свидания и возвращалась домой. Это не значило, что моей молодой и красивой тетке никто не нравился. Просто она, как я понимал тогда, не собиралась снова становиться чьей-либо женой — все еще хранила верность своему совсем недавно погибшему мужу.
При этом тетя Галя не была нелюдимой. Ей тогда было всего около тридцати лет, она была очень живой и темпераментной женщиной. Я очень удивился, когда узнал, что тетя Галя привезла с собой гармошку, с которой, оказывается, никогда не расставалась. Она была какой-то странной. Все виденные мной до этого гармони были с пуговичными ладами. А эта — клавишная, как аккордеон, только куда меньше. И тетя Галя очень умело извлекала из нее татарские танцевальные или песенные мелодии. И сама же пела.
Помню, как радостно и лихо отплясывали у нас дома на нечастых вечеринках под музыкальное сопровождение заливистой тетигалиной гармоники и мать с отцом, и наши гости.
Иногда родители ездили на повозке с выращенными на своем огороде помидорами и огурцами на базар в райцентр Иртышск, стоящий на противоположном, левом берегу Иртыша. Туда мотались многие мои односельчане — базар давал хоть и небольшой, но стабильный доход. Да и был он совсем недалеко — пять километров всего по луговине, больше времени уходило на то, чтобы дождаться парома. Как-то раз они привезли с собой из Иртышска своего земляка, симпатичного такого, но очень смуглого, прямо как эфиоп, парня с желто-коричневыми глазами. Звали его Шамиль, он был молчалив и постоянно смущенно улыбался.
Мне Шамиль понравился тем, что сразу дал поиграться … пистолетом. Он был маленький, даже мне по руке, черный, кургузый какой-то, и оглушительно стрелял патронами из обоймы, вставляемой почему-то не снизу в рукоятку, а сверху, туда, где должен быть ствол. Но я что, разбирался тогда в оружии? И возбужденно носился по деревне с этим, как оказалось впоследствии, стартовым пистолетом, время от времени бабахая из него вверх или в лужи после недавно прошедшего дождя, и мне даже казалось, что на поверхности мутной воды появляется всплеск от моего выстрела.
Надо ли говорить, что я влюбился в этого Шамиля, доверившего мне оружие (правда, когда я расстрелял всю обойму — на восемь, если не ошибаюсь, патронов, — пистолет он у меня забрал). Так что, когда через неделю после этого визита Шамиль снова приехал к нам с каким-то мужиком на мотоцикле с коляской, я не особенно возражал против того, чтобы он забрал у нас и увез в коляске этого мотоцикла в Иртышск нашу Гульшат-апу с ее дочкой. Ведь они же, по-моему убеждению, попали в надежные руки. У Шамиля вон даже пистолет есть, и он никому в обиду своих хорошеньких женщин не даст!
Со временем я понял, что пистолет-то тот был не всамделишним, а стартовым, и в экстренных случая использовался Шамилем только как пугач. Так что он меня тогда, оказывается, крепко надул, дав мне позабавиться хлопушкой, а взамен забрав у меня двух настоящих, живых и красивых женщин. Но с годами я его простил, поскольку опять же понял, что красивые женщины долго бесхозными оставаться не должны — могут испортиться!
Две Гули и Шамиль с пистолетом
© Марат Валеев 2 49
