Поезда не идут. Расписание — ложь.
Перрон, как надгробье, забыт и пуст.
По шпалам — солдат, по шпалам — дождь,
в кармане — осколок, в горле — груз.

Он был координатой на карте войны.
Он был — приказ, был — тире, был — залп.
Теперь он — помарка в тетради весны,
случайность в реестре пропавших, слаб.

Вернулся. Но в дом, который — не тот.
Калитка — чужая. И двор — не свой.
Там женщина вешает бельё на восход,
И дети играют в покой, но в чужой.

Он стоит у порога, как буква без слова.
Он стучится в окно, но ответа — нет.
Он кладёт на ступень автомата обойму, это снова,
как подпись под строчкой, где кончился свет.

А в памяти ров, и февраль, и в атаке.
А в лёгких осадок сожжённых дворов.
Он шёл по шпалам, как по строчкам бумаги,
но строчка закончилась. Нет уже слов.

Поезда не идут. Расписание — ложь.
Солдат возвращается, но не домой.
Он входит в пространство, где больше не ждёшь,
в пространство, где был, но остался собой.