«К сожалению, девальвация режиссерской профессии сейчас очень мощная. Когда появилась возможность, всего-навсего имея деньги, любому снимать кино, многим показалось, что это очень просто. Айфон в руки, включаешь камеру и снимаешь вроде как кино. И многие решили: то, что видно на экране, и есть кино. Это не так. Ну нет ничего простого, если делать по-настоящему! Кино — живая и очень мстительная вещь.

Настоящее кино — живая ткань. Туда включается все: пластика, мизансцены, звуки. А не вот это: сняли, поставили музыку, и все покатилось. Да, американское кино такое от начала до конца. Страшная сцена — страшная музыка. Веселая сцена — веселая музыка. Покойный Эдуард Артемьев, гениальный композитор, научил меня: все, что слышно вообще, — это музыка. Он написал замечательную музыку к фильму „Раба любви“. Она звучала в сцене, в которой убивают оператора Потоцкого. Когда мы сидели на перезаписи, просто до слез дошли. А я понимаю, что это далеко от финала картины. Если мы сейчас зрителя так эмоционально напряжем, то уже „не поднимем“ его до финала. Постепенно, убирая музыку и звуки, оставили только чашечку, которая бьется о блюдце в руке Елены Соловей. Это было сильнее, чем любая музыка».