На сопках Маньчжурии — ржавчина охры,
В кольце под Мукденом застыл батальон.
И холст на ключицах — слепящий и мокрый —
Как первый подснежник, как в вечность прогон.

Такая в те годы была униформа —
Белесая честность. Несущая смерть.
Но в пекле свинцовом, вне правил и нормы,
Мишенью для пули зияла она.

Нет больше свинца. На бруствер открытый
Шатров поднимает духовый оркестр.
И медь рассыпает мотив неименитый,
Сзывая живых под сияющий крест.

В последнем броске, в ослепительном шаге,
Где белые цепи — как призрачный строй,
Они танцевали на жизни-овраге,
Прощаясь с империей и со страной.

Лишь семеро вышли из этого ада,
Где вальс задохнулся над мерзлой землей.
Для павших мундир — и бинт, и награда,
Укрытая сопок скупой сединой.


предыдущая версия

Белые мундиры Хингана (трагедия формы) © Любовь Волкова Лисовец

На сопках Маньчжурии — ржавчина охры,
В кольце под Мукденом застыл батальон.
И холст на ключицах — слепящий и мокрый —
Как первый подснежник, как в вечность прогон.

Такая в те годы была униформа —
Белесая честность сырого полотна.
Но в пекле свинцовом, вне правил и нормы,
Мишенью для смерти зияла она.

Нет больше свинца. На бруствер открытый
Шатров поднимает полковой оркестр.
И медь рассыпает мотив неименитый,
Сзывая живых под сияющий крест.

В последнем броске, в ослепительном шаге,
Где белые цепи — как призрачный строй,
Они танцевали на жизни-овраге,
Прощаясь с империей и со страной.

Лишь семеро вышли из этого ада,
Где вальс задохнулся над мерзлой землей.
Для павших мундир — и бинт, и награда,
Укрытая сопок скупой сединой.