БЕГЛЕЦ

Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Буду я в нём учтён,
если уйду в отказ, чтобы срывать стоп-кран,
мёд воровать у пчёл,
хлеб отбивать у птиц, ныть, ночевать в полях,
жаться к чужой печи,
грёбаный дрон войны, а не Чумацкий Шлях
оком ловя в ночи?
Если меня проспят зоркие погранцы,
если я по кривой
реку переплыву и, не отдав концы,
вытру лицо травой.
Выдохну: лепота! — радостный идиот —
и не расслышу звук
пули, с которым та в тело моё войдёт,
выбив траву из рук.
Но у тебя, Господь, есть же какой-то план?
Можешь Ты пренебречь
телом, переместив в Твой золотой спецхран
память мою и речь,
страхи, обрывки снов, перепечатки строк —
рукопись той земли,
где, оживи я вдруг, мне б не скостили срок,
если бы и прочли.

***
Той зимой
я была его, а он мой.
Дурочка с дурачком.
Я ему
запрещала глядеть во тьму,
цепким плутать зрачком
там, во тьме,
что качает в больном уме
сотни убитых дней,
на куски
разломившийся дом, тоски
свист, перестук камней.
Там стена,
перекошенным ртом окна
воздух ловя, трещит,
день и ночь
под завалами ищет дочь
спятивший часовщик.
Холод лют.
Обескровленный город тих,
бел, как пустой медпункт.
У минут
ускоряется нервный тик
до частоты секунд.
Сдвинь края
этих штор. Не маячь — нельзя.
Выруби ноутбук.
…Если б я вдруг закрыла ему глаза,
Он бы шагнул на звук.