Опять звенит — как по стеклу ножом —
Набат любви, расплавленный и гулкий.
Я у дверей стою служебным псом,
Глотая ночь в промёрзшем переулке.

Янтарный свет расплющен по стене,
А в рёбрах — гул, как в старой колокольне.
И этот звон выламывает мне
Все рёбра, чтобы сердцу стало больно!

А ты — не шла! А я — стоял и ждал,
Как ждут глотка в пустыне пересохшей.
Я так хотел, чтоб грянул мой хорал,
И ты вошла — продрогшая, промокшая!

Ты тёрла пальцы, грея их в горсти,
Шептала мне: «Согрей, замёрзла — жутко!»
А я стоял — не мог произнести
Ни слова и ни вздоха, ни ползвука.

Я задохнулся — словно кто-то сжал
Мне горло красотой твоей — удавкой!
На каждый пальчик бережно дышал,
Как на последнюю гранату — в давку.

А ты — пришла! А я — сошёл с ума,
В беспамятстве твердя: «Моя! Родная!»
Но время сжалось в точку и зима
Тебя слизнула дымкой, забирая.

И стой хоть до рассвета — бесполезно!
Ты скажешь: «Мне пора» — и в пустоту.
Растаешь, как мираж над чёрной бездной,
Оставив привкус сладкий мне во рту.

Теперь кусаю губы в кровь, до хруста!
Гляжу в проём, а там темным-темно.
Колокола захлёбываются — пусто…
И тишина стучит в моё окно.

Кусаю губы в кровь, до хруста!
И тишина стучит в моё окно.