Раньше мир держался на твёрдом «нельзя» — как на материнской плите: жарко, но надёжно. Нельзя врать. Нельзя воровать. Нельзя танцевать на чужих могилах. Люди знали: за «нельзя» следует расплата, а за правдой — свет. Правда была одна, как небо над головой: можешь не видеть её сквозь тучи, но знать — она есть.

А потом пришла толерантность. Красивое слово, благородное даже. Но на деле оказалось, что под этим флагом каждый получил право на свою собственную правду. Точь-в-точь как на дырку в попке: у каждого своя, и спорить о её существовании глупо — она есть, она функционирует, она неоспорима в своём бытии.

И вот мы стоим в новом мире: философ спорит с шаманом, учёный — с конспирологом, а мать, кормящая ребёнка грудью, — с матерью, кормящей смесью. Каждый прав. Каждый свят в своей истине. Истина перестала быть горой, к которой все поднимаются разными тропами. Она стала чем-то личным, интимным, почти физиологическим. Как дыхание. Как пот. Как та самая дырка.

Но есть нюанс. Дырка в попке — факт биологический. А правда — категория духа. Одно служит выведению отходов, другое — рождению смысла. Смешав их, мы получили общество, где никто никого не осуждает (ведь у каждого своя дырка!), но и ничего больше не рождается — ни великих идей, ни общих ценностей, ни совместного будущего. Только терпимое молчание над пропастью одиночества.

Окно Овертона распахнули настежь — и выяснилось, что за ним нет неба. Там лишь зеркало. И в нём каждый видит только себя. Со своей правдой. Своей дыркой. И своим одиночеством.

Вот она, дилемма эпохи: мы обрели свободу от чужой правды — и потеряли способность к общей. Терпимость стала клеткой, где каждый сидит в одиночестве, но зато никто никого не трогает. Уютно? Возможно. Но счастье ли это — вопрос уже не к дыркам, а к душе. А с ней, увы, не всё так однозначно.