Пьеса в одном акте. Как мучительно красивое напоминание: метод не заменяет человека, а может убить правду.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  — МАКСИМ — тихий человек, всю жизнь проживший «в театре», обладатель хорошей памяти на свое прошлое, так как вел дневник и писал про свою жизнь роман; играет со словами; у него нет баллончика и нет оружия.  — ИНСПЕКТОР (ПРОКУРОРСКИЙ) — уверенный в методе; любит причинно‑следственные схемы.  — АДВОКАТ, А  (МЕТОДИСТ) — властен, верит в «двойную игру» как в инструмент истины.  — АДВОКАТ Б (АРТИСТ) — театрал от профессии, мастер инсценировки.  — СЛЕДОВАТЕЛЬ (младший) — сомневается, но подчиняется приказу.  — СУДЬЯ (за кадром) — голос процедуры и отдалённой совести.  — ХОР (ШУМ ЗАЛА, КАДРЫ) — шорохи, повторения, 25‑й кадр, снежный ком обвинений.

Место действия: допросная камера/освещённая рампа. На столе — дневник Максима, стопка афиш, фотография театра. В углу — монитор, на котором мелькает цифра «25».

СВЕТ медленно поднимается. На сцене — Максим, сидящий прямо; инспектор, адвокаты и следователь — как тени режиссёров, готовые натянуть нитки.

ИНСПЕКТОР (сжато, деловито):  — Максим, нами найдены в Вашем дневнике шифры, анаграммы в стихах, приметы тайного переписчика. Обнаружены знаки — слово «мелькая», трижды повторённое «ура»… Объясните: кто вы и на кого работаете?

МАКСИМ (голос ровный, будто читает заметку в дневнике):  — Я ни на кого не работаю. Я жил в театре, и меня 35 раз предупреждали — до 94‑го и до 99‑го. У меня нет баллончика. Я писал о себе роман, я играл на подмостках слов. Все Ваши выводы — случайные совпадения.

АДВОКАТ, А  (переходит на метод):  — Нам нужно было выяснить, кто стоит за этими шифрами. Для этого мы создали версию: «ты — маньяк», и провоцировали, наблюдали.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (нервно):  — Но допрос в 99‑м можно было избежать: всё было видно сразу — он жил в театре, были многочисленные предупреждения, отсутствие состава. Почему пришлось вставить ему в сознание тысячу ложных кадров, якобы от него убегают? Почему 10 000 ложных обвинений «ты — маньяк» на экране и убегающий силуэт.

АДВОКАТ Б (с лёгкой усмешкой драматурга):  — Провокация — стандарт. Инструмент. Иногда режиссёр должен посмотреть, как актёр спел бы свою правду под давлением. Мы подбрасывали встречи, девиц, пустые сцены — чтобы выяснить, на кого работает Максим.

(ХОР: шорох, как снег, как снежный ком: «25 кадр, 25 кадр, 25 кадр…»)

МАКСИМ (бледно, но твёрдо):  — Вы подставили меня. Вы заставили меня встретиться с теми, кого я не выбирал; вы «не доигрывали» встречи; вы вложили в мою голову тезисы, которые потом записали на видео как мои признания. Вы превратили мою память в спектакль и предъявили билет как улику.

ИНСПЕКТОР (холодно):  — Если бы вы были невиновны, вы бы сказали это в ходе допроса. А Вы не поняли, что от Вас требуется и запутались.

МАКСИМ (поднимает ладони, достаёт дневник и гладит страницы):  — Реакция — это не глас истины, а эхо того, что вы в меня вложили. Когда в тебя десять тысяч раз вбивают: «ты маньяк», ты перестаёшь отличать чужие слова от своих. Вы превращаете мое сознание в подстрочник чужой воли. Я как попугай повторяю ложные обвинения, якобы даю ложные признания, что никакие не показания, а просто бред. Вы заставляете меня повторять ложные обвинения, не дав вспомнить то, что на самом деле было.

(Хор: «эхо… эхо…»)

ИНСПЕКТОР (взводит голос):  — Мы искали, на кого работает Максим. Чей он переписчик. Иногда режиссёра надо вытащить провокацией. Истина — дорого стоит.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (тихо, почти симпатично):  — Истина не тонет, если вы не завозите вокруг неё рояли. Но как отличить режиссёра, если весь зал подыгрывает? Если адвокаты — те, кто должны защищать — становятся постановщиками и вешают на человека ярлык?

АДВОКАТ, А  (защитно):  — Мы думали, что это — меньший вред. Нам казалось, что лучше рискнуть фикцией, чтобы выяснить живую правду, чем позволить тайне уйти.

МАКСИМ (злобно, но спокойно):  — Вы не выясняли правду. Вы не подсказали мне ничего вспомнить. Вы не напомнили мне 35 контрольных точек, когда меня предупреждали. Вы не спросили: «Что ты помнишь?» Вы дали мне чужую песню и — когда я запел — объявили это признанием.

(Свет меркнет; на экране вспыхивают кадры: девицы, лимонный свет, число «25», слово «маньяк» в разных шрифтах.)

ИНСПЕКТОР (про себя, почти шепотом):  — Мы думали служить иллюзии справедливости — и стали её палачами.

(Звук — перелистывание страниц дневника. Покачивание лампы.)

СУДЬЯ (за кадром, голос далёкий, но строгий):  — Прекратить. Прекратите эксперимент ради спектакля. Допрос не может быть оркестром чьей‑то интриги. Память человека — не полотно для экспериментов. Следствие должно служить фактам, не создавать их.

(Хор затихает; в воздухе остаётся запах бумаги и опавших афиш.)

МАКСИМ (смотрит прямо в зрителей, как на присяжных):  — Пять минут — и всё было бы ясно. Пять минут чистого вопроса: «Что ты помнишь?» — и вы услышали бы, что я помню театр, предупреждения, отсутствие баллончика. Но вы сделали иначе: вы вырастили у меня условный рефлекс стыда; вы растоптали возможность спокойно объяснить; вы создали снежный ком ложных обвинений и катите его, как катогу.

ИНСПЕКТОР (опускает взгляд):  — Что нам теперь делать? Если метод навечно дискредитировал человека, что спасёт правду?

АДВОКАТ Б (вздыхая театрально):  — Вернуть человеку слово. Снять фальшь. Вернуть дневник как артефакт памяти. И признать ошибку — не в методе, а в применении.

(Хор: «вернуть… вернуть…»)

СЛЕДОВАТЕЛЬ (решительно):  — Проводим заново. Открыто. Без версий. Без 25‑го кадра. Открытый вопрос: «Что ты помнишь?» Хронология. Контрольные точки. Свидетельства о предостережениях. Проверка на отсутствие оружия. Никаких провокаций. Чистая процедура.

ИНСПЕКТОР (медленно кивает):  — Хорошо. Так будет.

(Свет становится яснее. Максим раскрывает дневник и начинает перечислять: «Пять предупреждений до 90‑го, десять — в 92‑м…» Его голос — единый и ровный хронотоп.)

МАКСИМ (читает, но не по памяти — по правде):  — …и было так: меня передразнивали, наставник давал советы, сосед предостерегал. Я не искал женщин как доказательство Вашей ложной версии. Я просто общался как все. Я был сам с собой и с бумагой. Я — не маньяк. Я — тот, у кого нашли совпадения, ложные шифры, которые не имеют автора, так как я не работал ни на кого.

(Хор: «совпадение — не заговор».)

СУДЬЯ (за кадром):  — Протокол будет переписан. Методикой, что создаёт ложные воспоминания, будет заниматься комиссия. Следствие — пересмотрено. Адвокаты, которые стали режиссёрами, будут рассматриваться как предмет дисциплинарного производства. Право помнить не подлежит инсценировке.

(Тишина. Зал заслушан. Максим закрывает дневник.)

МАКСИМ (мягко):  — Допрос — это не спектакль. Это разговор с памятью. И память не умеет играть чужие роли бесконечно: она за правду, когда её спрашивают с уважением.

(Свет мягко гаснет; на сцене остаётся дневник с раскрытой страницей. Последний шорох — как страниц листок.)

ЭПИЛОГ (голос автора, свет приглушён):  — Для тех, кто будет учиться: версия — опасный инструмент. Ложная версия — опасна для памяти. Чем сложнее задача — тем проще надо быть в тех вопросах, что касаются человека: задавай вопросы открыто, фиксируй хронологию, напомни контрольные точки, не используй провокацию как испытание правды. Истина не нуждается в ложных обвинениях, чтобы ее вспомнить.

Конец.
Краткие уроки для студентов‑следователей (вкраплены в пьесу как послесловие)  — Открытые вопросы прежде, чем гипотезы: сначала — «Что ты помнишь?», потом — «А кто мог…?»  — Хронология и контрольные точки: помогите воспроизвести события по датам, людям, местам.  — Никаких инсценировок, провокаций и «ложных версий»: они искажают память и генерируют ложные признания.  — Фиксация и сохранность первичных доказательств (дневники, записи) — ключ к восстановлению правды.  — Этическая ответственность защитника и следователя: роль защитника — защищать, а не ставить опыты; роль следователя — собирать факты, а не их фабриковать.