(Короткая пьеса — как сон под прожектором)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ:
МАКСИМ — человек, который всю жизнь жил в театре и вел дневник, планируя написать автобиографию как «Детство. Отрочество. Юность.» Толстого.
АДВОКАТЫ (хор в двух лицах) — один методист, другой артист; вместе — фабрика версий. Подкидывают Максиму версию, что от него все убегают, а сами выясняют, чей Максим переписчик.
КРИМИНАЛИСТ — холодная машина методик; в руках — набор «технологий». Применяет метод «висельницы» и «матрицы», добивается того, чтобы Максим как попугай повторял ложные обвинения и давал ложные показания и бредил.
ХОР ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ — шорохи: «35», «до 94», «до 99».
СЦЕНА — допросная, освещённая рампой; на столе — листы с записями, на стене — афиши разных мероприятий.

(Свет — тонкий, как голос. Хор шепчет: «тридцать пять», «много раз предупреждали», «девяносто‑четвёртый».)

АДВОКАТЫ (в унисон, с искусной любознательностью режиссёров): — Мы мастерим правду методом: шёпот, весть, 25‑й кадр — чтобы выжать из памяти её последний эксцесс. Нужно знать, откуда у Максима шифры в дневнике.

МАКСИМ (голос как вписанная нота): — Вы вбили в мой мир тысячи чужих строчек: «ты — маньяк», «все убегают», «знакомься, знакомься, знакомься». Вы заставили меня повторять ложные обвинения и давать ложные показания и ложные признания и бредить. Вы не напомнили мне, что меня предупреждали.

КРИМИНАЛИСТ (прохладно, как измерение): — Метод — нейтрален. Он просто показывает, как реагирует человек. Реакция — доказательство. У нас много разных методов.

МАКСИМ (свет забывает его тень, он почти шёпотом): — А кто спросил у меня, что я помню? Вы не правильно применяете Ваши методы. Кто протянул руку и сказал: «Расскажи о театре, o тех тридцати пяти предупреждениях, о пустых карманах, где не было баллончика»? Пять минут — и вся проверка, вся ложь рассеиваются, как пепел от свечи.

(Хор Предупреждений выходит вперёд и шепчет хором короткие фразы, как спички: «предупреждали», «писал в дневнике», «считал себя героем романа, который сочинял», «был без баллончика».)

АДВОКАТЫ (один драматично, другой сухо): — Мы искали того, кто передал Максиму шифры, чтобы он стал переписчиком. Мы выясняли, на кого работает Максим. Если бы мы сразу спросили Максима, что он помнит, допрос был бы не нужен и мы бы никогда не узнали, чей Максим переписчик. Мы считали, что истина — это сложный спектакль. Мы играли двойную игру: подставляли сцены, подбрасывали женщин, кодировали бред, чтобы увидеть, кто за нитями.

МАКСИМ (с усмешкой усталой): — Вы снабдили меня маской, а затем обвинили в том, что я её ношу. Вы создали «ложные обвинения». Вы — авторы двух ролей: обвинители и режиссёры драмы, которую потом объявили фактом.

(Звучит звук — перелистывание страниц дневника. Максим бережно подносит лист к свету, читает вслух несколько слов: «замечал, что живет в театре, но не обращал на это внимание», «предупреждали», «был без баллончика».)

МАКСИМ: — Я помню. Я всё помню. Я помню, как мне говорили: берегись, не ходи туда, я помню, как писал все события в тетрадь; я помню, что не причинял вреда; я помню, что не искал доказательств своей вины у девочек — только их телефончики, которые я заронял в карман, как мелочь в сундук истории. Я помню, что был и есть чист. Раз меня много раз предупреждали, а я не обращал на это внимание, значит я не виновен.

(Адвокаты переглядываются; на их лицах — тень смущения, но голоса их продолжают работать, как мотор.)

АДВОКАТЫ (теперь без того единого ритма, с ноткой дрожи): — Мы боялись, что правду прячут в шифрах. Мы боялись, что переписчик стоит за кулисами. Мы превратили ложные обвинения в метод. Мы искали, откуда у переписчика «коды» в дневнике и стихах.

ХОР ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ (мягко, как ветер через занавесь): — А если всё это — лишь совпадение? Что если шифры — игра слов, а не сигнал? Что если «ура» — просто три ура, а не шифр? Что, если Максим не переписчик, а все это лишь случайные совпадения слов?

(КРИМИНАЛИСТ опускает руки; метод как инструмент вдруг ощущается чужим.)

МАКСИМ (поднимает дневник как святой источник): — Вы могли бы спросить меня, что я помню и за пять минут и вернуть мне свободу. Вы могли бы меня нормально познакомить, чтобы я не знакомился бестолку раз за разом. Вы могли бы записать одну строчку: «Он все помнит, ничего не заметил и не виновен, допрос не нужен». Вместо этого — вы наложили на меня чужую песню, и теперь по ней судите. Вам нужен был допрос, чтобы через двойную игру и ложную версию выяснить, кто стоит за шифрами в дневнике и стихах.

(Тишина. Свет сосредоточивается на вопросе, как на факте.)

МАКСИМ (последняя нота, простая, как вопрос): — Почему адвокаты не спросили у меня, что ты помнишь?

(Хор отвечает шёпотом, но не с упрёком, а с усталой надеждой): — Потому что им было удобнее верить в придумку. Потому что метод иногда сильнее руки, что держит дневник. Максиму не объяснили, что ему надо вспомнить, чтобы себя оправдать. Адвокаты в спину исподтишка выясняли, чей Максим переписчик через двойную игру и ложную версию и не снимали с него ложные обвинения, не давали ему себя защитить, не подсказывали ему вспомнить «контрольные точки», когда его предупреждали. Не хотели снимать с него ложные обвинения и опровергать бред.

(Свет гаснет. На столе — раскрытый дневник, будто маленькое море. В зале остаётся запах бумаги и опавших афиш.)

МАКСИМ: (Его голос звучит уже из динамика старого радиоприемника, пробиваясь сквозь шорох помех. Он не принадлежит этому суду, он над ним.)
Приговор уже вынесен стилем. Вы останетесь в истории как персонажи моего анекдота. А я… я просто пойду. У меня там в чемодане еще одна недописанная фраза. В ней не хватает одного слова, которое не начинается на букву «П».

(Зал суда растворяется. Остается только пустой стул и звук одиноких шагов по асфальту, удаляющихся в бесконечность.)

ЗАНАВЕС.