(Суд за «опавшие листья» и святость интимности)

Пьеса в одном акте. Для сцены и ума.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  — ВАСИЛИЙ — образ Розанова, стареющий пророк интимности; он говорит тихо, но его слова режут тишину.  — СУДЬЯ — олицетворение общественной морали, строг и педантичен; носит тяжёлую мантию с тонкими трещинами.  — ПРОКУРОР — голос общественного возмущения и здравого смысла, риторически остёр.  — ЗАЩИТНИК — умеет плести аргументы из сомнений; вежлив, упрям.  — ХОР ЛИСТЬЕВ — несколько актёров, которые шепчут, шелестят, становятся одновременно голосом толпы и шёпотом интимности.  — МУЖЧИНА С ВЕКОМ и ЖЕНЩИНА С ТАЙНОЙ — свидетели, живые доказательства влияния взглядов Василия.

ДЕКОРАЦИЯ
Зал суда, который скорее напоминает церковь и библиотеку одновременно. На стенах — обрывы газет, наполовину пожелтевшие страницы дневников, подоконник усыпан опавшими листьями. В центре — высокий стул для Судьи; напротив — скромный стол для Василия. Слабый свет, как осенний сумрак, льётся через витражи.

ПРЕДИСЛОВИЕ (за кадром, голос автора)
Судят не только автора и его книгу. Судят ту часть общества, которую книга заставила вспомнить о себе. Василий не вывел закон — он возвращал название чувствам. И за это его подвергают процессу: за неприличную святость, за интимность, которая мешает общественным маскам.

СЦЕНА 1. ОТКРЫТИЕ

(Свет на зал. Судья в мантии за столом. Хор Листьев шуршит.)

СУДЬЯ (про себя):  — Как странно: слово «святость» никогда не сидит в одиночестве. Оно приходит с историей, с запахом воска и с пылью на подоле. А слово «интимность» — как упавший лист: никто не подозревает, что под ним растёт лес.

ПРОКУРОР (встаёт, обращаясь к залу):  — Перед вами человек, который писал о том, что другие шептали бы в подушку. Он взял в руки слово «любовь» и разложил его по косточкам, будто это артефакт. Он учил людей видеть не её фасад — добродетельные объяснения и общественные фразочки — а её внутренний механизм. Мы обвиняем: он раскрыл то, что должно было оставаться запертым под ключом общественного спокойствия.

ВАСИЛИЙ (спокойно, не отводя глаз):  — Вы говорите «должно», как будто существует единая комната, где сидит общество в футляре добрых слов. А я видал комнаты, где люди держали в руках свои страхи и ласки. Я просто прописывал их имена. Разве назвать вещь — преступление?

ХОР ЛИСТЬЕВ (шепчет):  — Назови — и лист дрогнет. Назови — и ветер узнает.

СУДЬЯ (строго):  — Вы подсовываете молодёжи опасную идею: интимность — не грех, а святое. Святость, которой никто не учил, святость, которую человек должен растить в себе. Вы подрываете устои. Объясните: зачем человеку знать свою тайну глазами другого?

ВАСИЛИЙ:  — Потому что, когда тайна названа, она перестаёт быть тюрьмой. Она становиться домом.

СЦЕНА 2. ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

(Мужчина с Веком выходит вперёд. Он держит в руке ветхий том.)

МУЖЧИНА С ВЕКОМ:  — Я приходил к нему с рублём в кармане и крестом в хвосте. Жил в страхах, считая, что всякая страсть — это грех. Но его строки — не учение, это зеркало: посмотрев в него, я увидел, что мои страхи — наследство чужих слов. Я перестал их повторять. Что, по вашему, — преступление?

ПРОКУРОР (язвительно):  — Преступление — если это зеркало взорвётся в обществе. Что, если каждое сердце решит жить по-своему? Где порядок, где заводские инструкции морали?

ЖЕНЩИНА С ТАЙНОМ (выходит тихо):  — Его слова позволили мне вернуть имя моему телу. Не ради похвалы, а ради себе. Разве это — угроза? Кто придумает правило, по которому женщина должна молчать о своей плотности? Кому выгодно, чтобы мы кормили страхами поколение за поколением?

ЗАЩИТНИК (встаёт, остывая в речи):  — Господа, суд — не полицейский патруль нравственности. Василий не создал культ, он положил на стол явления, которые всегда были в домах, но о которых не говорили вслух. Клянусь: если страх перед словом делает словом преступление — то закройте все библиотеки.

ХОР ЛИСТЬЕВ (громче, пожелтеет — не значит, что дерево умирает. Лист имеет право падать.

СЦЕНА 3. КОНФЛИКТ ДВУХ СВЕТОВ

(Судья встаёт, молоток в руках; свет холоднеет.)

СУДЬЯ:  — Ваше слово — это провокация. Вы решили, что интимность — святыня, а не то, во что верят люди. Святость — это храм, а не бордель идей. Вы смешали двоих: святость и плоть — и теперь мы видим соблазн. Как вы отвечаете на обвинение, что вы подрываете общественное доверие, сеете раздоры между старым и новым?

ВАСИЛИЙ (тихо, но уверенно):  — Святость — не абажур для общественного спокойствия. Это лампада в окне каждого дома. Если вы боитесь света — не называйте тех, кто зажигает лампады, преступниками. Я говорил о святыне интимности, потому что знаю: где люди скрывают свои тела — там умирает слово «я». Возглавляя эту интимную восстанию, я не разрушал общество — я возвращал ему граждан.

ПРОКУРОР (с нажимом):  — Вы говорите как поэт. Но поэт — опасен: он делает из одиночки поле битвы. Он учит людей быть собой, и это приводит к беспорядку. Как вы ответите матерям, которые плачут, потому что сыновья перестали носить маски необходимых правил?

ВАСИЛИЙ:  — Мать плачет не от света, а от того, что люди перестали говорить. Я не учил бросать маски — я учил снимать их дома в присутствии тех, кто тебе дорог. Если сын пришёл домой и снял маску, это не конец порядка — это начало диалога.

СЦЕНА 4. РЕФЛЕКСИЯ ХОРА

(Хор Листьев выходит в центр и постепенно превращается в коридор голосов.)

ХОР ЛИСТЬЕВ (хором):  — Мы — те, что падают и шуршат. Мы — свидетели того, что нельзя раскрыть только формулой. Пусть судит тот, кто боится своих рук. Пусть обвиняет тот, кто не знает, как держать чью-то руку в ночи. Мы шуршим — и в нашем шорохе правда.

ЗАЩИТНИК (знает, что удар близок):  — Если святость интимности — преступление, тогда всё, что человек хранит в сердце, должно быть под контролем общественной комиссии. Человеческое — подлежит тюремному надзору. Я прошу: не делайте из частного общественную скульптуру.

СУДЬЯ (задаёт паузу, затем говорит смягчённо):  — Но каковы границы? Где личное становится общественным, и наоборот? Нельзя вечно держать лампаду под покрывалом. Но нельзя и жечь дома ради философии.

ВАСИЛИЙ (улыбка, не насмешка, а вера):  — Граница — не линия на карте. Это бережное дыхание. Личное становиться общественным не тогда, когда кто-то говорит о любви, а тогда, когда это обсуждение меняет законы человеческого равнодушия. Я учил, чтобы люди не попадали в ловушку равнодушия, а возвращались к себе и друг к другу.

СЦЕНА 5. РЕШЕНИЕ И ЭПИЛОГ

(Судья опускает молоток. Тишина. В этот момент за окном открывается ветер, и на сцене поднимается легкий дождь — простая сцена: листья оживают и кружатся.)

СУДЬЯ (медленно):  — Мы не станем сегодня выставлять приговор, который решит судьбу всех слов. Но одно я скажу: если есть привычка называть лампады — есть и обязанность учиться хранить свет. Обвинение остаётся, но и защита — не без силы. Мир не терпит крайностей; правда — в уме и в сердце.

ВАСИЛИЙ (кланяется, не в оправдание, а в дар):  — Пусть этот суд будет не последним. Пусть он станет началом, где люди научатся различать святость от фарса, интимность от вульгарности. Я не прошу для себя оправдания. Я прошу — для людей — права на свой мир, на свои ночи, на свои слова у постели.

ХОР ЛИСТЬЕВ (шепчет, почти молитва):  — Пусть лист упадёт там, где ему место. Пусть тот, кто боится упасть, научится просто держать ветку.

(Свет гаснет постепенно; остаётся лишь тусклый луч на Василии. Воздух пахнет опавшей листвой и бумагой. Конец — не триумф, а приглашение к беседе.)

ЗАНАВЕС.