В прохладном храме, в гулкой тишине,
Где луч косой дрожит на седине
Колонн, пропахших ладаном и воском,
Где каждый шорох кажется наброском
Грядущих бурь иль ангельских речей,
Стояли двое. Двое из людей.
Один — у входа, сгорблен и раздавлен,
Другой — у алтаря, прямой, поставлен,
Как монумент достоинству иным.
И каждый говорил. Но говорил с Одним.

Фарисей

Господи, смотри, какой я молодец.
Я не какой-то там безродный продавец
Чужой души, чужой беды, чужого пота.
Во мне — порода, Господи, порода.
Я чист и светел. Я почти святой.
Я не мешаю праведность с тщетой,
С кабацким дымом, с похотью дешёвой.
Мой каждый день размеренно-суровый.

Я десятину честно отдаю.
Я по субботам песни не пою,
А думаю, молюсь, пощусь и каюсь.
Я этим миром, Господи, гнушаюсь.
Я не такой, как этот вот, в углу,
Что бьёт себя в грудину, на полу,
Почти лежит и мямлит полусонно.
Презренный мытарь. Взгляд его бездонный,
Как будто в нём вся мировая грязь.
Он предаёт тебя, за грош давясь.

А я стою. Я праведен. Я светел.
Я твой маяк на сумрачной планете.
Я соль земли. Я лучший экземпляр.
Прими мою молитву, словно дар.
Я заслужил. Я выстрадал. Я вынес.
А этот… что он? Мелочь. Пыль. Аминь.

Мытарь

А тот, в углу, не поднимая глаз,
Шептал: «Прости. В последний раз,
Прости меня. Я недостоин света.
Я — выкидыш тщеславного завета,
Я — ржавый гвоздь в пронзённой кисти рук,
Я — только боль, я — замкнутый порочный круг,
Я — прах и тлен, я — горькая ошибка.
Моя душа — натянутая скрипка,
Где каждая струна —
Из подлости, из низости, из дна.

Я не могу смотреть на лик твой ясный.
Я грешен, Боже. Грешен и несчастен.
Я не прошу ни славы, ни венца.
Не отвратись лишь Ты от блудного лица.
Я не сравнюсь с тем праведником строгим.
Я просто мытарь. Я перед Богом,
Перед Врачом. Я болен и разбит.
И пусть Твой суд свершится. Или исцелит».

Окончание

И вышли двое. В мир, где всё как прежде.
Один — в своей сияющей одежде,
В броне из правил, в праведности сытой,
Но с пустотой, под сердцем, гордостью укрытой.
Он нёс свой счёт оплаченных заслуг,
Не видя, что давно очерчен круг
Его гордыни, тесной, как темница.
И что душе там некуда молиться.

Другой же шёл, не поднимая век,
Прощённый, тихий, новый человек.
Он нёс в себе не тяжесть приговора,
А лёгкость, что приходит после спора
С самим собой, где ты не победил,
А просто сдался, выбившись из сил.
Он нёс в груди не камень, а надежду,
Срывая с плеч постылую одежду
Из старых дел, из лжи, из суеты.
Он шёл домой. Он вышел из тщеты.

И в этом суть. Не в том, как ты одет,
И сколько раз ты выдержал обет,
Не в том, как громко ты читаешь молитвы строки,
И как точны твоих постов уроки.
А в том, что есть ли место для Творца
Внутри пустого, гордого дворца
Твоей души, где сам себе ты — идол?
Или в руинах, где ты плакал, видел
Своё ничтожество, и звал Его,
Не требуя взамен ни-че-го.

Ведь Бог не счетовод, что ставит галки
Напротив душ, лежащих на прилавке.
Ему не нужен твой блестящий счёт.
Он ищет тех, в ком сердце слёзы льёт,
Кто понял, что безжалостно разграблен,
И только милостью Его оправдан.
И кто ушёл домой светлей, чем был?
Тот, кто себя пред Господом забыл.