(Экзистенциальная хроника в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• ВАРЛАМ (ЧЕЛОВЕК-КАМЕНЬ): Его лицо — это карта обморожений. Его голос сух и короток, как удар кирки о вечную мерзлоту. Он говорит не словами, а фактами распада.
• ПРОКУРОР (АДЕПТ СУБЛИМАЦИИ): Человек, который хочет, чтобы искусство «облагораживало». Он требует от Шаламова надежды, морали и катарсиса там, где была только смерть.
• СУДЬЯ (ХРАНИТЕЛЬ РАЦИОНАЛЬНОСТИ): Пытается понять, как человек может выжить, потеряв душу, и почему этот человек отказывается врать о своем воскресении.
• ХОР «ДОХОДЯГ»: Тени, копошащиеся в углах. Они едят невидимую кашу из пустых мисок и шепчут: «Не было… ничего не было…»

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, стены которого покрыты инеем. Вместо трибун — тачки с породой. Освещение — тусклый желтый свет лагерного прожектора. Температура в зале кажется физически низкой.

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В ОТСУТСТВИИ ДУШИ

ПРОКУРОР: (Потирая замерзшие руки) Варлам Тихонович! Ваша проза — это преступление против человеческого духа. Вы описываете лагерь как место, где нет места подвигу, где страдание не очищает, а превращает человека в животное. Где дружба продается за пайку, а вера умирает раньше, чем тело. Вы обвиняетесь в том, что украли у человечества надежду! Почему вы не написали о торжестве воли?

ВАРЛАМ: (Голос звучит как хруст льда) Потому что на Колыме нет воли. Есть только энтропия. Я пишу не для того, чтобы вы плакали, а для того, чтобы вы знали: человек — это существо, которое можно уничтожить полностью. В пыль. В забой. Моя «новая проза» — это документ о том, как разлагается душа при температуре минус пятьдесят. Вы хотите «катарсиса»? Катарсис — это ложь сытых. Мои рассказы — это не литература. Это протокол вскрытия живого мертвеца.

СЦЕНА 2: ОНТОЛОГИЯ СЕВЕРА

СУДЬЯ: Но вы же выжили! Вы стоите здесь, вы пишете стихи, вы помните Пруста! Значит, что-то осталось? Значит, дух непобедим?

ВАРЛАМ: Я выжил случайно. Как лишайник на камне. Мое выживание — не триумф, а статистическая ошибка. Я видел, как люди, считавшие себя титанами духа, становились мразью за неделю голода. Я видел, что культура — это тончайшая шелуха, которую северный ветер сдирает за один вечер. Вы судите меня за то, что я не даю вам утешения? Но утешение — это соучастие в убийстве тех, кто остался в вечной мерзлоте. Я — их память, а у памяти нет права на эпитеты и надежды.

ХОР «ДОХОДЯГ»: (Ритмично) Сначала умирает совесть… потом память… потом страх… остается только голод…

СЦЕНА 3: ПРИГОВОР ПРАВДЕ

ПРОКУРОР: Вы превращаете трагедию в физиологию! Вы пишете о струпьях, о цинге, о вкусе падали. Это не искусство! Это помойка! Мы приговорим ваши тексты к забвению, потому что они мешают нам верить в человека!

ВАРЛАМ: (Впервые смотрит прямо в глаза Прокурору) Вы боитесь моих рассказов, потому что в них человек — это не «образ», а кусок мяса, брошенный в лед. Ваше «искусство» — это попытка наложить грим на труп. А я показываю труп как он есть. Моя правда тяжелее ваших приговоров. Вы можете сжечь бумагу, но вы не можете согреть Колыму. Я — голос тех, кто не смог дойти до вашего суда. И мой приговор вам — это тишина, в которой слышно только, как лопается камень от мороза.

ФИНАЛ: ИСЧЕЗНОВЕНИЕ В БЕЛИЗНЕ

(Свет прожектора становится невыносимо белым, стирая черты лиц. Стены суда начинают осыпаться как серый пепел. ВАРЛАМ медленно уходит в глубину сцены, превращаясь в черную точку на бесконечном белом поле.)

СУДЬЯ: (Тихо) Где он? Куда он ушел?

ВАРЛАМ: (Голос из пустоты) Я ушел за дровами. Здесь слишком холодно для ваших слов.

(На сцене остается только одна обглоданная кость и исписанный клочок бумаги, на котором ничего не видно из-за инея.)

ЗАНАВЕС.