(Героическая трагедия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• НИКОЛАЙ (РЫЦАРЬ МУЗЫ): Человек с осанкой гвардейца и глазами странника. Он говорит так, будто чеканит золотые монеты. Даже в кандалах от него пахнет морем, порохом и соленым ветром Абиссинии.
• КОМИССАР (АРХИТЕКТОР ХАОСА): Лицо его стерто, как монета в кармане нищего. Он пахнет сырым подвалом и «старой газетой». Его правда — горизонтальна, как расстрельный ров.
• ТЕНЬ ЖИРАФА: Высокая, призрачная фигура, блуждающая на заднем плане, символ недосягаемой красоты и экзотической свободы.
• ХОР СОЛДАТ (БЕЗЛИКАЯ ВОЛЯ): Ритмичный звук сапог и лязг затворов. Они говорят хором, лишенным интонации.

ДЕКОРАЦИИ:
Подвал Лубянки, стены которого внезапно превращаются в колонны египетских храмов или мачты фрегатов. На полу — рассыпанные гильзы вперемешку с перьями экзотических птиц. В центре — табурет, напоминающий трон.

СЦЕНА 1: ГЕОМЕТРИЯ ПРИГОВОРА

(КОМИССАР стучит наганом по столу, на котором лежит томик «Жемчугов».)

КОМИССАР: Гражданин Гумилев! Вы обвиняетесь в заговоре против Будущего! Ваша вина не в листовках, а в вашей осанке. Вы носите свою честь как вызов нашей общей нищете. Почему вы не желаете стать частью массы? Почему в ваших стихах — короли, львы и капитаны, когда мир требует серых шинелей? Ваше рыцарство — это диверсия против равенства!

НИКОЛАЙ: (Спокойно, поправляя воображаемый монокль) Вы путаете равенство с плоскостью. Я не заговорщик, я — архитектор вертикали. Ваше Будущее пахнет казармой, а моё — солеными брызгами Магелланова пролива. Я виновен лишь в том, что верю в Слово больше, чем в ваш свинец. Вы строите мир из кирпичей, а я — из ритма. И поверьте, мой ритм переживет ваши стены.

СЦЕНА 2: МАГИЯ СЛОВА И ТЯЖЕСТЬ МЕТАЛЛА

КОМИССАР: Слово — это дым! Свинец — это точка! Мы поставим эту точку в вашем затылке, и где тогда будет ваш «Изысканный жираф»? Вы отказались каяться. Вы заявили, что «поэт должен быть выше политики». Но пуля — это тоже политика, гражданин Гумилев!

НИКОЛАЙ: Пуля — это всего лишь тактика. А Слово — это стратегия вечности. Помните: «В оный день, когда над миром новым / Бог склонял лицо Свое, тогда / Солнце останавливали словом, / Словом разрушали города». Вы можете убить мое тело, но вы не сможете отредактировать мою интонацию. Я вхожу в смерть как в новую Африку — без страха, с любопытством открывателя. Я — офицер русской поэзии, и я не дезертирую из своего бессмертия.

ТЕНЬ ЖИРАФА: (Проплывает по стене) Озеро Чад глубоко… Но память о герое глубже.

СЦЕНА 3: ПОСЛЕДНЯЯ ПРОВЕРКА

КОМИССАР: (Срываясь на крик) Признайтесь! Вы участвовали в заговоре Таганцева! Вы ждали десанта, вы ждали возвращения монархов!

НИКОЛАЙ: (Улыбаясь) Я ждал возвращения стиля. Я ждал момента, когда человек снова станет мерой вещей, а не материалом для ваших социальных опытов. Мой заговор — это заговор Духа против Тупняка. Если это преступление — то я совершаю его с каждым вдохом. Мой «крючок» — это честь, ваша «петелька» — это удавка. Мы не договоримся.

ФИНАЛ: ЛИТУРГИЯ МУЖЕСТВА

(Стены подвала расходятся. Появляется берег ночной Невы. НИКОЛАЙ стоит у стены, в руках у него томик Гомера. Он читает вслух, заглушая лязг затворов.)

ХОР СОЛДАТ: Целься!

НИКОЛАЙ: (Громко) Я не боюсь. Я прожил жизнь как сонет — строго по форме и с ярким финалом. Стреляйте, господа! Только помните: вы убиваете человека, но вы рождаете Миф. И этот Миф будет приходить к вам во сне голосом морского прибоя.

КОМИССАР: Пли!

(Вспышка. Звук выстрела превращается в торжественный звон колокола. На месте Николая остается только сияющее созвездие в форме креста.)

ЗАНАВЕС.