(Элегия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• ИВАН (МАСТЕР ХОЛОДА): Пожилой аристократ с глазами цвета октябрьской воды. Он носит свою гордость как туго накрахмаленный воротничок, который не дает ему склонить голову.
• ОБВИНЯЮЩИЙ (ГОЛОС МАСС): Громкий, горячий, пахнущий дешевым табаком и «старой газетой» прогресса. Он ненавидит Бунина за то, что тот не «греет».
• НАДЕЖДА (ТЕНЬ ПРОШЛОГО): Женщина из его рассказов. На ней поношенная шаль, в руках — букет засохшего шиповника.
• ХОР ОПАВШИХ ЛИСТЬЕВ: Танцоры в золотом и багряном, чьи движения — это шелест забытых слов.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, заросший диким виноградом. Вместо стен — зеркала, подернутые патиной. На полу — слой желтой листвы. Посреди сцены стоит золотой кубок с ледяной водой.

СЦЕНА 1: ОБВИНЕНИЕ В БЕЗДУШИИ

(ОБВИНЯЮЩИЙ хлопает ладонью по томику «Темных аллей».)

ОБВИНЯЮЩИЙ: Гражданин Бунин! Вас обвиняют в жестокости! Вы написали тридцать восемь рассказов о любви, и в каждом — либо выстрел в висок, либо предательство, либо вечный холод разлуки. Вы превратили страсть в гербарий! Почему ваше совершенство такое холодное? Почему от ваших строк веет могильным покоем, когда живые люди требуют тепла и надежды? Вы — поэт смерти, нарядивший её в парчу!

ИВАН: (Медленно поднимает бокал, глядя сквозь воду) Тепло — это свойство кухни и навоза. Искусство же — это всегда лед. Только замерзшее мгновение не гниет. Я не писал о любви, я писал о её невозможности в этом грубом, тварном мире. Моё «холодное совершенство» — это единственная форма уважения к человеческому горю. Я не даю ложных надежд. Я даю бессмертие запаху дождя и ощущению шелковой кожи, которая давно стала прахом. Моё одиночество — это мой пьедестал.

СЦЕНА 2: АНАТОМИЯ ПАМЯТИ

ОБВИНЯЮЩИЙ: Вы эгоист! Вы заперлись в своей Грассе, в своем прошлом, как в склепе! Вы воспеваете «темные аллеи», по которым никто не ходит! Ваша Россия — это галлюцинация!

ИВАН: (С легкой улыбкой) Моя Россия — это единственная реальность, которая уцелела, потому что я вшил её в свои метафоры. Вы судите меня за то, что я не иду в ногу с вашим «сегодня». Но ваше «сегодня» станет «вчера» уже к ужину. А мои аллеи будут пахнуть прелой листвой и через сто лет. Вы называете это одиночеством? Нет, это автономия бога. Писатель должен быть один, чтобы услышать, как растет трава забвения.

НАДЕЖДА: (Выходит из тени, касается плеча Ивана) Он прав. Он любил меня так сильно, что убил в слове, чтобы я никогда не состарилась. Его холод — это высшая форма страсти. Только мертвые не предают.

СЦЕНА 3: ПРИГОВОР КРАСОТЕ

ОБВИНЯЮЩИЙ: Мы приговариваем вас к забвению! Ваше мастерство — это тупик! Оно слишком безупречно, чтобы быть живым!

ИВАН: (Встает, и кажется, что иней покрывает стены зала) Забвение? Оно не берет тех, кто научился гранить пустоту. Вы можете сжечь мои книги, но вы не сотрете из памяти человечества вкус того первого, холодного поцелуя на чердаке, который я запечатлел. Мой приговор — быть вечным укором вашему убогому, шумному оптимизму. Я — тишина в конце каждого крика. Я — одиночество, которое прекраснее любого союза.

ХОР ЛИСТЬЕВ: (Шепотом) Все проходит… Все проходит… Но не все забывается…

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО КРИСТАЛЛА

(ИВАН разбивает бокал с водой. Осколки превращаются в бриллианты. ОБВИНЯЮЩИЙ пытается их поднять, но они обжигают ему руки холодом. Стены суда исчезают, остается только бесконечная, заснеженная аллея под ночным небом.)

ИВАН: (Уходя вглубь аллеи) Красота — это страшная вещь. Она не спасает мир. Она его оправдывает. И в этом оправдании — мой единственный суд.

ЗАНАВЕС.