На тесной кухне, площадью пять метров,
где тусклый свет и столик у плиты,
непризнанные миром интроверты
чертили траекторию мечты.

Всё получалось точно, как учили,
доказывалось — строем теорем,
но их в народе, так сказать, не чтили,
верней, не замечали их проблем.

Никто не воспарял за ними духом,
никто не разделял их перспектив,
и, даже обладая тонким слухом,
никто б не повторил простой мотив.

Как следствие — им денег не платили,
понять давая — деньги вам зачем?
В эфире шли флотилии кадрилий
из популярных и не очень тем.

Не стоило мечтать о господдержке,
да музыке ли пузико чесать?
Чтоб симфонистов взять на передержку,
тем более не стоило мечтать.

Тогда один из трёх, рванув рубаху
и проглотив не первые сто грамм,
сказал — друзья, мы присягая Баху,
для Бахуса записывали хлам!

Он тоже бог искусства и восторга,
но мы молились богу не тому,
и как ещё мы не дошли до морга
непостижимо моему уму!

Пора отбросить древние пороки,
припасть нутром к целебному ручью,
я, помня олимпийские зароки,
вам обещаю, что теперь не пью!

И призываю бога Аполлона
в свидетели, а с ним цветущих муз —
чтоб слышать звуки золотого трона,
я завяжу, а надо, и зашьюсь!

И два других дуэтом повторили
в волнении торжественно слова
и по последней трепетно налили,
занюхав, прослезившись, рукава.

Прощай же навсегда, дионисийство!
Вакхические песни вразнобой!
Достаточно безумному витийству
вы жертвовали собственной судьбой!

Довольно вы бесславно прорицали
и за собой толпу не увлекли!
А музы благосклонно созерцали
и им венки задумчиво плели.

Сам Аполлон, играя на кифаре,
как солнце, озаряя небосклон,
пропел им о божественном нектаре,
который источает Геликон.

О двух ключах, двух сладких поцелуях,
дарующих гармонии покой,
о двух зовущих и волшебных струях,
не замутнённых болью и тоской.

И не дослушав судьбоносной речи
от боговдохновенного певца,
отправились своей судьбе навстречу
три свыше осчастливленных творца.

На плеск ручья, мелодией согретым,
на радугу из драгоценных брызг,
нектаром Аполлона Мусагета
напиться окончательно и вдрызг!

Остались бы историей воспеты,
и было бы искусство спасено,
когда б у Аполлона Мусагета
ключом не било пенное вино!

Один из двух источников священных,
один из двух священных родников,
один из двух фонтанов браги пенной
похоронил надежды простаков.

Я остаюсь последним очевидцем,
другие же безвременно спились,
как над Модестом Мусоргским — провидцем,
они могучей тучкою сошлись!