(Мистерия в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• БОРИС (СВИДЕТЕЛЬ ЧУДА): Человек с лицом, напоминающим смятый черновик гения. В его голосе — шелест листвы и гул церковных колоколов.
• ПРОКУРОР (ЧАСОВОЙ КАЛЕНДАРЯ): Функционер, для которого история — это график, а жизнь — это сырье. Он пахнет типографской краской «старых газет».
• ХОР СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ (МНОГОГОЛОСЫЙ СТРАХ): Группа людей, сросшихся в одну серую массу. Они говорят лозунгами, пряча глаза в протоколы.
• РЯБИНА (ПАМЯТЬ): Женская фигура в красном, символизирующая кровь земли и ягоды Живаго.
• ГОЛОС СУДЬБЫ (НОБЕЛЕВСКИЙ ЭХО): Далекий, холодный звук золотого металла, бьющегося о лед.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, где вместо трибун — обледенелые стволы деревьев. На полу вместо ковра — сугробы из рукописей. Посреди сцены горит единственная свеча, которая не тает.

СЦЕНА 1: ЛИТУРГИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА

(ПРОКУРОР хлопает ладонью по книге «Доктор Живаго». Звук сухой, как выстрел в пустоту.)

ПРОКУРОР: Гражданин Пастернак! Вы обвиняетесь в эстетическом дезертирстве! Когда вся страна марширует в будущее, вы ушли в частную жизнь, как в подпол. Ваш Живаго — это гимн слабости, это попытка спрятать Революцию за занавеской из снега и рябины! Почему вы молчите, когда история требует от вас лозунга?

БОРИС: (Тихо, почти нараспев) История — это не марш, это буря. А в бурю не кричат — в бурю слушают. Я не уходил от политики. Я ушел в глубину, где корни деревьев сплетаются с корнями человеческой боли. Мой Живаго — это не предательство строя, это попытка спасти в человеке человеческое, когда всё остальное превращается в «старую газету» заголовков. Вы строите дворцы из кирпичей, а я строю храм из вздохов.

ХОР ПИСАТЕЛЕЙ: (Ритмично) Не читал, но осуждаю! Вкусовщина! Индивидуализм! Выплюньте этот золотой пряник Нобелевки! Он отравлен западным ядом!

СЦЕНА 2: АНАТОМИЯ НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА

ПРОКУРОР: Вы отказались быть винтиком! Вы заявили, что искусство — это самодостаточное чудо. Но чудо без печати цензуры — это диверсия! Почему в вашем романе снег важнее декретов?

БОРИС: Потому что снег — это автограф Бога на лице земли. Он был до ваших декретов и останется после того, как ваши имена сотрутся из памяти. Моё «невмешательство» — это высшая форма участия. Я защищал пространство, где душа может остаться наедине с Вечностью. Если я стану политиком, кто останется Поэтом? Если я возьму в руки рупор, кто услышит шепот палой листвы?

РЯБИНА: (Выходит вперед, рассыпая красные бусы) Я — кровь его строк. Я — горечь его правды. Его нельзя судить, потому что он не принадлежит вашему времени. Он — примечание к вечности, а вы — лишь опечатка в его биографии.

СЦЕНА 3: ЗОЛОТОЙ ВЕНЕЦ И ТЕРНИИ

(Сверху падает тяжелый, ослепительный свет. Звучит голос Нобелевского комитета.)

ПРОКУРОР: Вас короновали враги! Эта премия — ваш эшафот! Откажитесь, или мы сотрем вас из реальности! Мы сделаем так, что ваше имя станет синонимом «тупняка» и измены!

БОРИС: (Подходит к свече и подносит к пламени руку, которая не обгорает) Я уже отказался. Но не от премии, а от вашего страха. Золото — это лишь пыль. Мой настоящий приз — это возможность сказать: «Свеча горела». Вы можете запретить бумагу, но вы не можете запретить свет. Вы переступили через «ступень истины», пытаясь закрепить за мной ложные смыслы. Но мой Смысл — это ожог, который не заживет на теле вашей истории.

ХОР ПИСАТЕЛЕЙ: Изгой! Паршивая овца! Позор Доктору!

БОРИС: (Зрителю) Смерть — это последняя редакция, где Автор удаляет себя, чтобы спасти Текст. Я ухожу в лес, в снег, в тишину. Там, где кончается ваш протокол, начинается моё Бессмертие.

ФИНАЛ: ТОРЖЕСТВО СВЕТА

(ПРОКУРОР пытается задуть свечу, но пламя проходит сквозь его ладонь, как сквозь дым. Стены суда рушатся, превращаясь в бескрайнее зимнее поле. БОРИС медленно уходит вдаль, оставляя следы, которые светятся во тьме.)

ЗАНАВЕС.