(Трагическая исповедь в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• СЕРГЕЙ (ЗОЛОТАЯ ГОЛОВА): В шелковой рубахе, глаза — как два блюдца озерной воды, в которых отражается пожар. Он то нежен, как верба, то страшен, как сорвавшийся с цепи пес.
• СУДЬЯ (ЧУГУННЫЙ ПОРЯДОК): Человек-анкета. Лицо серое, как шинель. Он видит не поэта, а «нарушителя общественного спокойствия».
• ПРОКУРОР (РЕАЛИЗАТОР БУКВАЛЬНОСТИ): Циник, пахнущий хлоркой и свежими декретами. Для него метафора — это улика.
• СТАРАЯ БЕРЕЗА (СВИДЕТЕЛЬНИЦА): Тень, колышущаяся на стене. Её шелест — это голос материнской тоски.
• ХОР ИЗВОЗЧИКОВ И ШАЛАВ: Призраки ночной Москвы, поющие псалмы на языке подворотен.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, переходящий в бескрайнее ржаное поле. С одной стороны — трибуна, с другой — кабацкая стойка. Вместо окон — зеркала, которые Сергей разбивает в начале каждой сцены. Звучит гармонь, переходящая в церковный орган.

---

СЦЕНА 1: ПРОТОКОЛ НЕБЕС

(СУДЬЯ бьет молотком. Звук напоминает удар копыта по мостовой.)

СУДЬЯ: Слушается дело Есенина Сергея Александровича. Обвинение: дебош в ресторане «Стойло Пегаса», оскорбление чувств верующих в прогресс, порча казенных зеркал и избыточное цветение волос. Гражданин Есенин, почему вы бьете посуду, когда страна строит заводы?

ПРОКУРОР: Ваша Честь! Перед нами — типичный «инфо-хулиган»! Он называет себя «последним поэтом деревни», но ведет себя как первый бандит заставы. Его «хулиганство» — это не просто пьянство, это «черный квадрат» в области поведения. Он пишет стихи на стенах монастырей! Он поет матерные частушки перед комиссарами! Это же «тупняк» в высшей степени!

СЕРГЕЙ: (Встает, пошатываясь, но взгляд его ясен и пронзителен) Слышь, ты, человек-бумага! Ты думаешь, я зеркала бью? Я лицо свое в них не нахожу! Я бью их, чтобы вы в осколках хотя бы небо увидели, раз в упор не замечаете. Мое хулиганство — это не злоба. Это — молитва! Когда в церквях тишина, а в небесах — копоть, поэт должен орать так, чтобы ангелы проснулись!

СЦЕНА 2: БОГ В КАБАКЕ

ПРОКУРОР: Молитва? С матом на губах? С разбитой бутылкой в руке?

СЕРГЕЙ: Да! Потому что Бог мой — он не в ваших анкетах. Он в поле, под кустом прилег, избитый вашими сапогами. И я матерюсь, чтобы Ему не так больно было слышать ваше вранье! Сквернословие — это псалом отчаяния. Я хулиганю, потому что мир стал слишком «цивильным» и слишком мертвым. Я — «ванька-встанька» на пепелище Руси. Вы меня в тюрьму, а я из тюрьмы — в песню!

СУДЬЯ: Вы опасны, Есенин. Ваша искренность — это диверсия. Вы вносите «колбас мировоззрения» в стройные ряды строителей будущего. Мы даем вам трактор, а вы поете про кобылу.

СЕРГЕЙ: (Подходит к трибуне, голос становится глубоким) Трактор не умеет плакать. А кобыла — умеет. Вы строите «коробочку», в которой нет места для души. А душа — это шрам, мечтающий о ране! Мое хулиганство — это попытка содрать с вас кожу, чтобы вы наконец почувствовали сквозняк вечности!

СЦЕНА 3: ЗОЛОТОЕ УДУШЬЕ

(Свет становится синим. На стенах проступают тени берез.)

СЕРГЕЙ: Не судите со своей колокольни… Ваша высота — это куча кирпичей, а моя — это петля из золотых волос, на которой я качаюсь над бездной. Я завязал «петельку» на шее своей судьбы, потому что не хочу быть «овощем» в вашем социалистическом огороде! Я — орел, который объелся кабацкой пыли, но всё равно помнит запах неба!

СУДЬЯ: Приговор… Признать Есенина виновным в неизлечимой нежности. Приговорить к вечному изгнанию в народную память.

СЕРГЕЙ: (Улыбается, и эта улыбка страшнее крика) Спасибо. Смерть — это единственная метафора, которая наконец-то совпадет с тем, что она означает. Я ухожу. Но каждый раз, когда кто-то разобьет стакан от тоски или крикнет в небо от боли — это буду я. Это будет моя молитва.

(Сергей медленно уходит в глубину сцены, где березовые ветви превращаются в руки, обнимающие его. Слышен тихий звук разбитого стекла, который переходит в чистый, хрустальный звон.)

ЗАНАВЕС.