Вот тебе молчания печать, вот тебе кнуты, чтоб быть послушной. Рученьки в трудах кровоточат. Надевай понву — будешь мужней.
***
Как вплетала ленты по весне я в косы смоляные во свои; как хотелось ласточкам веселья, как закат их волюшкой вспоил;
Как мне не сиделось у оконца, а тянуло всё меня в поля, там, где батюшка родной мой Солнце, там, где матушка моя Земля.
Как мне всё горело во грудине, и рвалось, и пялилось мне ввысь: раствориться в небе синем-синем, стать живее, чем сама бы жизнь,
Вот бы мне раскинуться ветвями — и объять собою целый свет: морюшко, утёсы со степями — это всё дороже ярких лент…
Кабы крыльями мне птичьими взмахнулось: понестись отсюда далеко… Только матушка сказала: «Это дурость».
Да велела брать веретено.
***
К первым всходам он пришёл — суровый, смотрит цепко — что в лесу репей — и грохочет: «Вот моё вам слово: к осени заделаю своей».
И грохочет, и бедою вьётся: «Не сбежишь, да стянется петля». Где ты, батюшка родной мой Солнце? Где ты, матушка моя Земля?
Умываюсь я одна слезами, не прядётся шёлковая нить. Где вы, звёзды и луга с лесами? Отчего вам мне не подсобить?
Ой ты, братец, быстроногий ветер, унеси бескрылую на юг: век мой краток — да пусть будет светел, я тебе за то печаль спою,
Как живут нептицы да в неволе, делают нептичие дела, как они сильны, а духом — квёлы, как их несвобода родила;
Как они мышатами слепыми тычутся наощупь в темноте, и дают всему на свете имя, и мечтают втайне полететь,
Чтоб увидеть всех, кого назвали, всё узнать бы, что произнесли. Они телом сделаны из стали, а внутри — всего лишь хрустали.
Тяготятся тяжестью своею — да не могут вскинуться и взмыть. Нынче я сама за них проверю, так крепки ль нептичие узлы…
Говорил, рубаху шить придётся. Говорил, что стянется петля. Принимай меня, родное Солнце, принимай, красавица Земля.
***
Как хотелось ласточкам веселья, как аир их, пташек, полонил. Как вплетала ленты по весне я в косы смоляные во свои.