(Элегический фарс в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
• ИВАН ТУРГЕНЕВ: Высокий, седой, изысканный. Он говорит так, будто каждое его слово стоит фунт стерлингов, но в глазах его — вечная тоска по недоступному.
• ПРОКУРОР (РЕВОЛЮЦИОННЫЙ БАЗАРОВ): Одет в кожаную куртку поверх прозекторского халата. В руках у него скальпель и лягушка.
• СУДЬЯ (ВРЕМЯ): Глухой старик, который постоянно переспрашивает: «Кто здесь лишний?».
• ХОР «ЛИШНИХ ЛЮДЕЙ»: Тени в цилиндрах, которые бесцельно ходят по сцене, вздыхают и цитируют свои дневники.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда завален пожелтевшими письмами и сухими розами. На заднем плане — охотничье ружье (которое, конечно, не выстрелит). В воздухе висит запах французских духов и русской прели.

СЦЕНА 1: ПРОТОКОЛ СКУКИ

(СУДЬЯ бьет молотком по томику «Записок охотника». Раздается звук взлетающего тетерева.)

СУДЬЯ: Слушается дело Ивана Тургенева. Обвинение: «Изобретение лишних людей» и «Подстрекательство к семейным войнам». Иван Сергеевич, зачем вы населили нашу литературу господами, которые только и делают, что философствуют и умирают от скуки?

ПРОКУРОР: (Взмахивая скальпелем) Ваша Честь! Он виновен в том, что легализовал безделье! Он создал Рудиных, Лаврецких — мужчин, которые умеют любить только «вчера» или «завтра», но никогда — «сейчас». И самое страшное — он столкнул Отцов и Детей! Он превратил обеденный стол в линию фронта! Из-за него каждый юнец с немытыми волосами считает себя нигилистом и хочет резать лягушек в присутствии престарелых родителей!

ТУРГЕНЕВ: (Спокойно поправляя кружевной манжет) Мой милый Базаров… или Прокурор… какая разница? Вы судите меня за то, что я увидел Петлю. Да-да, мою фирменную «петельку интереса». Я не создавал конфликта — я лишь связал его. Я взял петельку отцовской гордости и крючок сыновней дерзости. И получилось кружево русской жизни. А что касается «лишних людей»… разве вы не понимаете? В мире, где всё — подделка и фабрикация, быть «лишним» — это единственная форма честности.

СЦЕНА 2: АНАТОМИЯ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

ПРОКУРОР: Ложь! Вы воспели слабость! Ваши герои пасуют перед первой же женщиной! Вы сделали из любви — допрос, а из жизни — комендантский час! Почему ваши героини всегда сильнее ваших героев?

ТУРГЕНЕВ: (Улыбается грустно) Потому что женщина — это природа, а мужчина — это всего лишь мнение о природе. Чтобы стать счастливым, нужно быть женщиной в моем романе: страдать красиво и уходить в тишину. А мои «лишние люди»… они просто заметили «эффект Наблюдателя». Они знают, что если начнут действовать — всё разрушится. Поэтому они стоят в стороне и пишут дневники. Как Максим. Как все мы.

СУДЬЯ: (Просыпаясь) Так кто здесь лишний? Вы обвиняетесь в том, что отравили молодежь сомнением! Вы сделали нигилизм — модой, а смерть от случайного пореза пальца — метафорой финала!

ТУРГЕНЕВ: Смерть Базарова была единственным способом спасти его от самого себя. Нигилизм — это ведь тоже «петелька». Попытка зацепиться за пустоту, когда забор уже покрашен, а цели нет. Я не изобретал конфликт отцов и детей. Я просто заметил, что отцы хотят быть детьми, а дети — судьями. И те, и другие — одинаково одиноки перед лицом вечности.

СЦЕНА 3: ШИШКОВИДНАЯ ЖЕЛЕЗА ДВОРЯНСТВА

(Хор Лишних Людей начинает кружиться вокруг Тургенева, бубня: «Я не нужен… я икнул… я лишний…»)

ПРОКУРОР: Смотрите! Вот ваш результат! Они не умеют строить железные дороги, они умеют только страдать под музыку Шопена! Вы нажали на шишковидную железу целого сословия, и оно начало бредить своей никчемностью!

ТУРГЕНЕВ: (Встает во весь рост, его голос звучит мощно) Оставьте свои железы хирургам! Литература — это не рецепт на лекарство. Это музыка сфер, записанная на языке усадебных сплетен. Я дал России зеркало, в котором она увидела своё прекрасное, усталое лицо. Мои герои «лишние» только потому, что они слишком велики для вашей тесной реальности! Они — петельки, за которые зацепится будущее. Без Рудина не было бы мечты, без Базарова — не было бы воли, а без моих «стихотворений в прозе» — не было бы самой тишины.

ФИНАЛ: ВЕРДИКТ ВЕЛИКОГО ЯЗЫКА

(Зал суда начинает заполняться туманом. Судья, Прокурор и стены медленно растворяются в серебристом сиянии.)

СУДЬЯ: (Уплывающим голосом) Приговор… Оправдать за красоту слога. Признать «лишних людей» — самыми необходимыми… И так далее…

ТУРГЕНЕВ: (Один на сцене, обращаясь к залу) Воистину, велик и могуч… Но не только язык. Велика и могуча наша способность не понимать друг друга. Я завязываю эту петлю. Пусть дети спорят с отцами, пока крутится земля. А я пойду… Полина ждет. В Париже тоже наступила осень, но там она пахнет не только навозом, но и бессмертием.

(Тургенев уходит вглубь сцены. На полу остается один свежий лесной ландыш и старая записка: «Я ничего не заметил, так как думал, что живу в романе».)

ЗАНАВЕС.